Карта невидимого мира - Таш Оу

У него снова начали болеть ребра – неприятно дергало весь бок при каждом вдохе. Он устал и не хотел быть революционером. Все, чего он хотел, – вернуться домой, где бы этот дом ни был.

– Да, – ответил Дин, понизив голос, словно собирался раскрыть какую-то тайну. Его лицо, прежде хмурое, смягчилось улыбкой. Он обнял Адама за плечи и повел обратно в дом. – Я позабочусь о тебе, не волнуйся. Я знаю, ты растерян, но поверь мне: все будет хорошо. Да, это трудно, но ты должен попытаться и поверить в меня.

Адаму хотелось, чтобы боль в грудной клетке прошла. Из-за нее он вдруг ощутил слабость, на глаза навернулись слезы, голова закружилась. Ему показалось, что он слышит треск помех, нечеткий гул, прерываемый тихими голосами, взмывающее вверх колоратурное сопрано, новости, да здравствует прогресс, гордость за нашу нацию. Его подташнивало, ноги внезапно подкосились. Звуки витали где-то на краю сознания. Он не понимал, что с ним происходит. Он оперся на жилистого, на удивление крепкого Дина, пока они шли обратно к дому.

– Эй, эй, – сказал Дин, – какой-то ты бледный. Тебе нужно присесть на минутку. Сегодня очень жарко. Ты, наверное, еще и с голоду умираешь. Давай сходим в Глодок и возьмем китайской еды?

Адам слабо кивнул. Гудение радио вернулось, но теперь оно звучало уже спокойнее и четче. На сей раз Адам знал, что это звуки его жизни с Карлом. Он вспомнил патриотические песни, которые пел из приемника детский хор: Земля, напоенная кровью моей, – с нее мне вовек не сойти. Вспомнил музыку, звучавшую в гостиной, и фальшивые попытки Карла подпевать. Вспомнил День независимости – небольшое застолье, которое каждый год устраивали в деревне, красно-белые флаги, свисающие с карнизов, а в конце дня – подарок от Карла.

Вчера был его день рождения, вдруг сообразил Адам и почувствовал пустоту в груди. Он страдал из-за того, кого любил. Возможно, если бы он ненавидел Карла, ему было бы легче. Он подумал, не рассказать ли Дину о своем дне рождения, но в итоге, сам не зная почему, решил промолчать.

– А потом, когда тебе станет лучше, – продолжал Дин все таким же тихим, почти ласковым голосом, – я покажу тебе, как стать настоящим революционером.

18

– Честно говоря, я даже не удивлена. Идеальная иллюстрация всех твоих проблем – бардак высшей пробы, очень в духе Мика Мацукиса.

Маргарет в раздражении всплеснула руками и тяжело уронила их на подлокотники ротангового кресла. Оно имело форму чаши и напоминало половинку скорлупы кокосового ореха, закрепленную под таким углом, что Маргарет наполовину сидела, наполовину лежала в нем, едва касаясь пола ногами. Она старалась не думать об Адаме, потому что ее всякий раз охватывала совершенно несвойственная ей паника. Она старалась оставаться совершенно спокойной, не повышать голос и не менять позу для большей выразительности, хотя толку от этого было мало. Ее голос звучал устало, и она знала, что выглядит неопрятно и как-то нелепо, скрючившись в неудобном кресле в кабинете Мика. Ей хотелось рассказать Мику о беспорядках, о том, как им с Биллом удалось спастись, просто застыв на месте. Она бы рассказала ему то, что говорил ей отец, когда учил плавать: дай волнам пройти над тобой, и все будет хорошо. Так было и сейчас. Они не двигались и позволили людскому морю захлестнуть их, а когда оно отхлынуло, остались на месте, как обломки кораблекрушения, выброшенные на берег. Да, Билла это все так напугало, что он стал изъясняться односложно, но она не сомневалась, что он скоро оправится и станет прежним невыносимым хвастуном. Ей хотелось сказать Мику: «Знаешь что? Мы выжили, и на самом деле все было не так уж страшно. Мы справимся, найдем Карла и воссоединим их с Адамом, мы выстоим и победим».

Но потом она приехала к Мику, обнаружила, что он натворил, и все, что она хотела сказать, быстро сгинуло в небытие.

– Я не виноват. – Мик затушил наполовину выкуренную сигарету и полез в карман рубашки за другой. – Ты сказала, что собираешься попросить Дина присмотреть за Адамом.

– Но я же этого не сделала! Я подумала и решила, что это плохая идея – вдруг Билл прав, вдруг у Дина действительно криминальные наклонности? Я не хотела рисковать. Если бы я действительно позвонила ему, думаешь, я бы тебе не сказала?

– Я приехал, чтобы узнать, как у тебя дела, – заметь, по собственной инициативе – и проведать Адама. Откуда мне было знать, что его похитил твой коллега?

Маргарет слабо покачала головой:

– Именно поэтому ты и прозябаешь в заштатной конторе в Джакарте и клепаешь репортажи для второсортных газетенок, вместо того чтобы красоваться на обложке журнала «Тайм». У тебя совсем нет чутья. Жизнь – это не диссертация, Мик. Это не теория. Это реальность. Ты должен знать такие вещи.

В кабинете стоял стеллаж, составленный из деревянных досок и бетонных блоков. Она посмотрела на корешки книг на полке рядом с ее головой: «Страсть и трагедия: французская живопись восемнадцатого века»; «Крушение романтизма: Жак-Луи Давид и классический дух»; Verlaine et Rimbaud ou La fausse évasion[39]; Le Poète qui s'enfuit[40]; La vie passionnée d'Arthur Rimbaud[41]; «Пелопоннесская война», том II.

– Но как? Как я должен был знать, что Дин говорит неправду? Он сказал: «Маргарет велела мне присмотреть за мальчиком», и я ему поверил. Это называется доверием, Маргарет. Это называется отсутствием цинизма. Это называется человечностью. Я ее не утратил. И не хочу утрачивать. В отличие от… – Он умолк и, глотнув пива, принялся гонять его во рту, надувая щеки, будто прополаскивал зубы.

– В отличие от меня. Ага. Унылая, циничная, выдохшаяся Маргарет. Озлобленная и никому не нужная. Но я, по крайней мере, поняла бы, что Дин ведет себя подозрительно. Он выходит из моего дома с вещами Адама, и тебе не кажется, что здесь что-то не так? Мой цинизм, как ты это называешь, спас бы бедного мальчика от похищения.

На этот раз она не смогла удержаться и представила, как Дин таскает Адама по городу. Она вообразила его в каких-то ужасных трущобах, голодного, одинокого, растерянного и – что хуже всего – обиженного на нее за то, что она его подвела. Он доверял ей, и она обещала помочь, а в конце концов обманула.

– Но разве ты или Билл Шнайдер знаете, что Дин что-то замышляет? Это знание,