Карта невидимого мира - Таш Оу

преломляясь в стекле, окрашивают детей во все цвета радуги. «Не глупи, – говорил Джохан, смеясь, – не бывает снега и солнца одновременно». Но Адама это не смущало. «Как ты думаешь, мы когда-нибудь увидим снег?» – спрашивал он, и Джохан отвечал: «Вряд ли, ты же боишься холода».

Потом иностранцы, которые привезли подарки, разыграли представление о рождении младенца Иисуса. Они нарядились пастухами и ослами, выбрали одного из приютских грудничков на роль Иисуса и завернули его в пеленки. Над ними с потолка в сырых пятнах плесени свисала самодельная серебряная звезда, и если долго смотреть на нее, можно было почти поверить, что смотришь в ночное небо. «А что будет с младенцем?» – спросил Адам. «Он умрет, чтобы спасти человечество от греха, – ответил один из иностранцев. – Грешить – значит делать что-то плохое, неправильное. Мы все грешники, и ты, и я». И Адам так расстроился после этого, что совсем притих. Сидел и смотрел в окно на поля, которые в тот год были сухими и бесплодными, покрытыми шрамами пепла от пожаров. Джохан дал ему снежный шар в качестве утешения. И Адам сказал: «Мы сироты, потому что грешники, да? Поэтому мы одни, и никакие родители нас не заберут». – «Нет, – ответил Джохан, – нет, ты ничего плохого не сделал. Не волнуйся, ты не один. Я рядом».

Джохан, эй, перестань пялиться. – Фара сильно сжала его руку. – Да что же ты пялишься? Эй? Ты ужасен. Это же отвратительно. Можно мы уйдем? Ну пожалуйста. Я не хочу здесь оставаться.

Но самое главное еще даже не началось, – сказал Боб. – Ох ты ж, погодите, вот и она.

Музыка внезапно сменилась на ча-ча-ча, и несколько мужчин в зале вскочили и засвистели. Аплодисменты стали громче, кто-то хлопал ладонями по столу. Джохан едва слышал за шумом музыку. Девушки поспешили за кулисы, толкая друг друга, и все лампы погасли, кроме одной, направленной на высокий деревянный табурет. На сцену вышла женщина, одетая так же, как и девушки, но руки она держала скрещенными на груди, образуя букву W и изящно касаясь пальцами шеи, так что верхняя половина ее тела была прикрыта. Она повернулась к толпе спиной, глянула через плечо и игриво улыбнулась. Потом медленно развела руки в стороны. У нее была обвисшая кожа на предплечьях и пышные бедра. Из-за кулис вышли двое мужчин в дешевых смокингах, держа питона в черно-золотых ромбах. Они набросили змею на плечи и грудь женщины, и та снова повернулась лицом к зрителям. Питон лениво обвился вокруг ее груди и заскользил хвостом вниз, стремясь забраться между ее бедер, пока она не остановила его рукой. Под улюлюканье и аплодисменты она запрокинула голову, закрыла глаза, потерлась щекой о гладкую и холодную змеиную кожу и выпятила грудь в притворном экстазе.

Это мерзко, – сказала Фара. – Я ухожу, Джохан. Мне все равно, пойдешь ты со мной или нет.

Женщина на сцене боролась с питоном, и ее лицо исказилось не то от боли, не то от наслаждения, когда толстые кольца змеи стиснули ее тело. Джохан не знал, притворяется она или ей действительно больно. Он пробирался сквозь толпу, сквозь какофонию свиста и хлопков, сопровождавших каждое нарочито преувеличенное движение на сцене. Он не оглядывался.

Фара стояла у машины. Она быстро отвернулась, увидев, что он выходит, и стала смотреть на улицу, на ряды фонарей, освещавших ночной город.

Не сердись. – Он взял ее за руку. – Это просто развлечение.

Она сжала кулак, и он держал ее крепко стиснутую ладонь, пока не почувствовал, что ее пальцы расслабились.

Надеюсь, нас здесь никто не видел, – сказала она, все еще глядя в сторону. – Иначе это был бы такой позор. Мама с папой со стыда бы сгорели.

Папа наверняка где-то тут, мы просто недостаточно внимательно смотрели.

Она прожгла его свирепым взглядом сощуренных глаз, и он почувствовал, как ее рука снова напряглась и выскользнула из его.

Да что с тобой? У тебя такая хорошая семья, а ты вечно злишься. Почему? Просто объясни мне – почему?

Я не знаю, не знаю. – Он потянулся было к ней, но она снова отпрянула. – Прости, Фара, просто у меня такое ощущение, что мне некуда идти. Когда я думаю о том, что ждет впереди, я вижу только множество пустых лет. Не смотри на меня как на сумасшедшего. Ты понимаешь, что я имею в виду. У меня ничего не осталось, Фара. Иногда я… иногда я просто хочу, чтобы все это кончилось.

Тебе ничего не осталось? Да как ты можешь? Ты не видишь, как сильно мама тебя любит? Больше, чем нас с Бобом вместе взятых, а ты ведешь себя как какой-то, какой-то… я не знаю кто. Да, ты сирота, но и что с того? Подумай, что могло бы с тобой случиться, если бы ты не попал к нам. Ты мог бы стать беспризорником или умереть… бог знает, что происходит со всеми этими сиротами.

На этот раз отвернулся он. Фонари, освещавшие широкий проспект перед ними, казались слишком яркими. Проносившиеся мимо машины только добавляли света, стирая ночную тьму. Ему хотелось, чтобы в городе было темнее, чтобы света не было вообще.

Фара прислонилась к машине, глядя в сторону. Он думал, что она прикоснется к нему, но она не стала.

Прости. Я не хотела напоминать тебе о брате.

Он не ответил.

Ты знаешь, что говорит мама, – продолжала Фара, – нам нельзя это обсуждать. Но я хочу знать, Джохан. Расскажи мне о своем брате, я хочу понять. Ох, абанг[38], не расстраивайся так. Что случилось? Просто скажи мне. Тебе станет легче. Не плачь. Не плачь.

Джохан начал было говорить, но вдруг почувствовал, что задыхается.

Я не виноват, – сказал он. – Не виноват. Я не знал.

В чем не виноват, Джохан? Пожалуйста, расскажи мне.

Но он больше не мог произнести ни слова. Воспоминания были слишком тяжелы.

Она обняла его обеими руками и притянула к себе. Он почувствовал слабый аромат кокосового масла, исходивший от ее волос.

17

Адам проснулся с ощущением, будто не спал вовсе. У него ныли ребра в тех местах, где их отдавили в толпе, и каждый вдох давался с трудом, вызывая тупую боль в правом боку, стихавшую, только если задержать дыхание. Он спал тревожно и без сновидений, а пару раз даже резко просыпался в полуночной темноте, думая, что снова дома, в своей