Карта невидимого мира - Таш Оу

и приложил палец к ее губам, палец был прохладным и жестким, – дай договорить, иначе я больше не смогу ни с кем этим поделиться. Я привык говорить себе, что я голландец лишь отчасти, что бабу и есть моя настоящая мать. Глупость, да? Но лет в шесть или семь это не казалось глупостью. Я в это верил, и мне становилось легче. Однажды у отца было очень хорошее настроение, уж не знаю почему. Мы тогда ели блинчики с яблоками. Он сказал: «В молодости в Ост-Индии я больше всего скучал именно по домашним блинчикам, никто из моих бабу так и не научился правильно их готовить». И моя мать ответила: «Ну, последняя бабу у тебя многому научилась». Теперь-то я понимаю, что это, скорее всего, ничего не значило, совсем ничего, но в тот день я воспринял ее слова как доказательство, что моя бабу на самом деле и есть моя мать. И чем старше я становился, тем больше эта история обрастала подробностями. Я воображал, как мой отец плывет с Буру в Батавию в поисках жены-европейки, но влюбляется в местную девушку и увозит ее на Буру. Потом он едет в Голландию в отпуск и там знакомится с моей матерью, но когда они возвращаются на Буру, то обнаруживают, что бабу беременна – мной. Самое смешное, что чем больше я думал об этом, тем реальнее все становилось. Иногда мальчишки в школе дразнились, что я индо, – в смысле, европейско-азиатского происхождения. Смотри. – Он приложил ее руку к своей так, что их предплечья соприкоснулись от локтя до запястья. – Видишь? Ты белокожая, я по сравнению с тобой гораздо смуглее.

Маргарет, честно говоря, не видела никакой разницы, но все равно кивнула. Он рассмеялся и ущипнул ее за щеку.

– Я же говорил тебе, что это глупо. Вряд ли у тебя когда-нибудь были детские фантазии.

Она покачала головой:

– Не помню ничего такого. Я и правда скучная. Я же сказала, детство прошло мимо меня.

Они поднялись и зашагали дальше. Пятнистые тени деревьев рисовали на лице Карла замысловатые узоры.

– Я никогда никому не рассказывал того, что рассказал тебе, и не думаю, что расскажу кому-нибудь другому. Вряд ли возникнет такая необходимость.

Маргарет пожала плечами и пихнула его в бок:

– Да ни у кого больше и не хватит терпения с тобой общаться.

– В том-то и дело. Ты… Не знаю, но ты словно понимаешь меня. Мы похожи, тебе не кажется? Раньше я думал, что совсем один в этом мире, но, может быть, это не так.

– Хочешь сказать, что наконец нашел кого-то такого же чудаковатого, как ты сам?

Карл рассмеялся.

– Как думаешь, стоит мне жениться на местной женщине и завести кучу детей? Я хочу ребенка-индонезийца. Мальчика. Он будет моим вторым «я», только лучше и счастливее, – всем тем, кем я мог бы стать, но не стал. Мы будем жить в доме на берегу моря, таком же, как в моем детстве на Буру, но на этот раз там не будет печали, будут только смех и подарки.

– Думаю, это очень, очень плохая идея, – рассмеялась Маргарет и взяла его под руку.

Тропинка начала спускаться вниз, изгибаясь и уводя их обратно в сторону деревни. По обе стороны от нее росли гвоздичные деревья, а в поле паслась упитанная корова, которая смотрела на Маргарет большими блестящими глазами. Вдали показались дома на окраине деревни, примостившиеся на дальнем склоне холма и наполовину скрытые зеленью. Солнце стояло еще высоко, и его отражение на поверхности реки время от времени вспыхивало крошечными искорками.

– Я никогда не представлял, что могу быть так счастлив, – сказал Карл.

=♦=♦=♦=

Джохан, подожди. Не отпускай меня.

Они зашли в бар. В конце узкого коридора, подальше от уличного шума, была еще одна дверь, а на двери висел плакат с изображением молодой женщины в мокрой футболке. «Попробуй на вкус американский „Винстон“», – призывал плакат. Было темно, коридор освещала одинокая лампа дневного света, которая все время мигала, и Джохан не мог разобрать, китаянка эта девушка, малайка или метиска. Возможно, она была уроженкой Запада и только притворялась азиаткой. В последнее время такое встречалось часто.

Комната оказалась небольшой, но людей в ней было много, и серебристая завеса сигаретного дыма не давала разглядеть лица; даже проморгавшись, Джохан не мог различить, кто есть кто. Ему казалось, что он кого-то узнает – там знакомое лицо, тут длинные волосы, здесь сверкающие бусины на сумочке, которую он вроде бы видел раньше, а может быть, и нет.

Джохан, подожди, не торопись, – прошептала Фара. Она крепко сжимала его руку и держалась очень близко, так близко, что он чувствовал неверное тепло ее тела, прижимавшегося к нему, и колено, то и дело касающееся его бедра. – Не отпускай меня, пожалуйста, не оставляй меня одну.

Не волнуйся, я рядом.

Зазвучала музыка, что-то жизнерадостное и духовое, сначала труба или саксофон, потом жестяные барабаны и кастаньеты.

Только не этот сраный «Мамбо-рок», – сказал Боб, когда они устроились в темной нише, где их не было видно.

Одна за другой зажглись лампы, и болтовня гостей перешла в шумные приветственные вопли. Раздались аплодисменты, некоторые мужчины засвистели. Ни занавеса, ни тщательно продуманного вступления – просто несколько девушек внезапно возникли на сцене в пелене дыма, двигая бедрами не в такт музыке, как будто это для них впервые и они не знают, что делать. На них были только трусики, украшенные тонкими нитями золотистых бусин, и когда они трясли бедрами, бусины посверкивали в голубом тумане. Их белые, как пудра, обнаженные тела покрывал тонкий слой пота, на вид какой-то вязкий – Джохану подумалось, что на ощупь он должен быть холодным и почти твердым. Соски девушек прикрывали серебряные звездочки, в резком свете прожекторов казавшиеся почти настоящими звездами, мерцающими сквозь облака. Джохан вспомнил Рождество, которое они праздновали в приюте всего однажды, за год до того, как его забрали. Тогда к ним приехали иностранцы и привезли подарки для всех детей: старые игрушечные машинки, одежду и леденцы в пестрых целлофановых обертках. Джохану подарили шар с искусственным снегом и миниатюрной Эйфелевой башней. У подножия башни в снегу играли крошечные человечки – видимо, дети, – и когда он перевернул шар, дети так и остались приклеенными к своим местам. А если перевернуть шар еще раз, на них начинал падать снег, и снежинки, порхая, опускались к ногам неподвижных фигурок. Адам часами рассматривал этот миниатюрный мирок, крутя шар туда-сюда. Он поставил его на подоконник и любовался тем, как солнечные лучи,