Карта невидимого мира - Таш Оу

узкой мягкой постели, и вот-вот услышит шлепанье босых ног Карла по линолеуму в соседней комнате, а потом, может быть, Карл выйдет в коридор, чтобы проверить, спит ли Адам. Но дверь не открывалась, и тонкой утешительной полоски света не было. Он осознавал, что лежит в комнате Дина, неловко ворочаясь на ротанговой циновке, которую они расстелили на бетонном полу в качестве кровати. Сам Дин прохрапел всю ночь, адреналин наконец выветрился из него к середине вечера, и он просто рухнул на свою циновку, подложив одну подушку под голову, а другую прижав к животу, свернулся в позу эмбриона и проспал так до самого утра. Всего за несколько минут до этого он сидел, скрестив ноги, на полу, размахивал руками, по-прежнему охваченный возбуждением после дневных волнений, и яростно обрушивался на забывшего свои революционные идеалы Сукарно.

– Мы поддерживали его, а он нас предал, – заявил он, тыча пальцем в Адама, как будто это Адам был виноват во всех бедах Индонезии. – Ты слышал его сегодняшнюю речь – три часа лжи, которую мы покорно глотаем, потому что слишком бедны и невежественны, чтобы ее раскусить. Триста лет мы страдали под голландцами и теперь верим, что все будет лучше, даже это. – Он снова ткнул пальцем в Адама: – Так я тебя спрашиваю, что лучше – быть угнетенным иностранцем или представителем своей расы? Боже, какой же ты идиот, ты даже не понимаешь, о чем я. Давай по-другому: что лучше – страдать из-за того, кого ненавидишь, или из-за того, кого любишь?

Но когда он снова обвиняюще указал на Адама, тот заметил, что веки у Дина набрякли и он часто моргает, пытаясь не засыпать.

– Что лучше? – повторил Дин заплетающимся языком, а потом медленно опустился на циновку.

Это было все равно что наблюдать за редким ночным цветком, пышным и причудливым, который вдруг закрылся и спрятался от мира в самый разгар цветения; Адам остался один, и компанию ему всю долгую ночь составляла только неотступная боль в ребрах. К утру она продолжала его изводить, как и последний коварный вопрос Дина, ответа на который Адам так и не смог найти: что лучше – страдать из-за того, кого ненавидишь, или из-за того, кого любишь?

Адам приподнялся и сел, прислушиваясь к звукам, доносившимся с незнакомой улицы: плач младенцев, глухой лязг металла о металл, визг пилы, врезающейся в дерево, но самым главным было странное отсутствие человеческих голосов. Окно было занавешено простыней, защищавшей комнату от палящего утреннего солнца, проникавший сквозь простыню свет ложился на пол причудливыми кручеными узорами, как будто это были полупрозрачные морские существа, которые извивались, исчезали и появлялись снова при каждом движении ткани. Адам вслушался, пытаясь понять, где Дин, но ничего не услышал. Он не знал, когда Дин ушел, – видимо, еще на рассвете, сразу после утреннего намаза. Адам тогда ненадолго проснулся и увидел, как Дин то встает, то опять опускается на колени плавными, грациозными движениями – невесомо, как во сне. Должно быть, вскоре после этого он и ушел.

Поднявшись, Адам с удовлетворением обнаружил, что ребра болят не так сильно. Он вышел в коридор безмолвного дома. Домовладелица сидела в плетеном кресле и крепко спала, запрокинув голову и приоткрыв рот; тонкая струйка засохшей слюны тянулась от уголка губ к подбородку. Рядом с ней лежала коробка с пуговицами, а на коленях стоял небольшой поднос с мотками ниток. В раскрытых ладонях осталось несколько пуговиц, болтавшихся на нитке. Адам заглянул в коридор в поисках туалета, но там обнаружились только еще одна спальня и крошечная кухня без двери, за которой начиналась узкая пустая улочка посреди скопления домов – не пригород и не трущоба, а скорее что-то между ними, что пыталось казаться пристойным и чистым районом, а выглядело убого и угрожающе. Потребность облегчиться только обострилась, когда Адам осознал, что туалета здесь нет, придется мочиться на улице, в канал или на кучу мусора, как на его глазах с момента его приезда в Джакарту делали другие люди. Всего несколько дней назад он был потрясен бесстыдством и нечистоплотностью местных жителей, но теперь понимал, что дело не в нескромности, а в нужде. Поблизости не было кустов, за которыми он мог бы укрыться, а значит, ему тоже придется унижаться на людях.

На заваленном мусором дворе перед домом он обнаружил Дина и девушку по имени Зубейда, или Зет, которая махала перед самым носом Дина листом бумаги, держа его двумя пальцами, как труп какого-то зверька. Она что-то резко и настойчиво втолковывала Дину, не обращая внимания на его протесты. Заметив Адама, они тут же умолкли.

– Не волнуйся, – немедленно выпалил Дин, – я поговорил с Маргарет. Она знает, что я за тобой присматриваю.

– Привет, Адам, – сказала Зет. – Я слышала, у тебя вчера был насыщенный день. Жаль, что ты так рано от нас ушел. Мог бы что-нибудь узнать о политике.

– Но я хотел остаться, – возразил Адам. – Я не виноват.

Дин разразился веселым смехом:

– Этот парень меня с ума сведет! Ты так говоришь только из-за того, что здесь симпатичная девчонка. Вчера ты сказал мне, что устал и хочешь уйти. Что ни слова не понимаешь из рассуждений этих студентов.

– Но… – начал было Адам.

– А потом, уходя, мы случайно попали в гущу беспорядков, так ведь? Не то чтобы мы пошли и примкнули к какой-то банде отморозков. Правда же, Адам? Зет считает, что мы связались не с теми людьми, и хочет, чтобы мы публично осудили насильственные действия. Но к какому насилию мы были причастны? Ни к какому, верно?

Адам покачал головой. Давление в мочевом пузыре становилось невыносимым.

Зет смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно ожидая более подробного ответа. Она мне не верит, подумал он.

– Просто помни, – сказала она, снова поворачиваясь к Дину, – что если ты присоединишься к какой-либо радикальной группировке, будь они сторонниками или противниками Сукарно, то лишишься всей поддержки, которой пользуешься сейчас. Ты не сможешь писать для журнала «Зет», и мы проинформируем университетский совет о твоей незаконной деятельности, а это значит, что ты потеряешь свое место, стипендию и право пользоваться ресурсами университета. Кроме того, ты не сможешь голосовать по любым вопросам студенческой политики.

Адам не мог не восхититься беглостью ее речи и легкостью, с которой она произносила каждое слово. Было ясно, что она рассержена, но тем не менее ей удалось остаться в рамках сдержанного, почти вежливого тона.

Дин сделал было полшага к ней, но резко отвернулся и опустил голову. Его щека нервно дергалась, и некоторое