Карта невидимого мира - Таш Оу

– Знаешь, я никогда раньше не сидела на траве в Ост-Индии, – сказала Маргарет, усаживаясь рядом с ним в позе полулотоса. – Странно, ощущается очень по-европейски.

– Никогда? – переспросил он, мягко проводя ладонью по траве, словно наслаждаясь текстурой роскошного ковра.

Она покачала головой.

– Это не так уж и удивительно. В смысле, в Азии в траве водятся жуки, змеи и все такое. Она, как ты понимаешь, не настолько располагает к отдыху, как европейская трава, – хотя не то чтобы я знала, на что похожа европейская трава. Думаю, мне бы понравилась Европа – красивые зеленые луга с нежными цветами и леса, где нет зверей, стремящихся тебя сожрать. И прекрасные чистые города с канализацией – в общем, в Париже должно быть здорово.

Карл посмотрел на долину, и хотя улыбка еще не сошла с его лица, глаза стали пустыми.

– Мне нравится сидеть на траве. Или на песке, как местные.

Земля перед ними резко обрывалась, крутой берег, поросший бархатно-зеленым кустарником, спускался к реке. Маргарет видела, что в ее серебристой голубизне купаются дети; там, где река образовывала глубокие заводи, вода была спокойной и темной, почти черной, и в ней отражались легкие облачка на ясном небе.

– Когда я сижу вот так на траве, – сказал Карл, – то почти вспоминаю свое детство на Буру. Почти. Я притворяюсь, что могу вспомнить. Но на самом деле не могу.

Маргарет посмотрела на него и накрыла его руку своей. Он продолжал наблюдать за детьми, плескавшимися в слабом течении на мелководье. Он не моргал, и пустота в его взгляде вызывала у Маргарет потребность что-то сделать, чтобы заполнить эту пустоту и снова заставить его глаза сиять.

– Совсем ничего не можешь вспомнить? – спросила она. – Я могу. Я помню, что случилось со мной, когда мне было два года.

Она рассмеялась, но он не ответил.

– Я помню свою бабу́[37], – сказал он наконец. – Ни лица, ни глаз, ни носа, никаких черт – просто помню, как она была со мной, а потом вдруг исчезла. Помню, как кричал отец и как плакала мать. Помню дом, в котором всегда было очень тихо, если не считать истерик отца и всхлипов матери. Но лучше всего – мою бабу. Я помню ее, потому что скучал по ней после возвращения в Голландию. Я спрашивал о ней, когда мы уже долго жили в Гааге, спрашивал, когда бабу вернется, но никто не отвечал. Знаешь, она ведь была бабу в полном смысле слова – она меня выкормила. У моей матери не было молока. Когда мы уехали в Голландию, всякий раз, стоило мне заболеть, – а это случалось часто – она говорила: «Ты такой слабенький, потому что тебя кормила эта женщина».

– Это ужасно. – Маргарет заметила, что Карл не делал попыток убрать руку. – Неужели ты так часто болел?

– Постоянно. Я ненавидел Гаагу. Ненавидел этот дом. Вот его-то я хорошо помню. Там были очень низкие потолки с выкрашенными в черный цвет балками, и на них образовывалась паутина, шелковистые комочки пуха, которые всегда хотелось потрогать. В моей комнате на самом верхнем этаже было маленькое окошко. Часть обзора закрывал скат крыши, и зимой, когда на черепицу ложился снег, я видел только мутную белую пелену, а вдалеке – серое небо. Я лежал в постели, натянув одеяло до самого носа, и его шерстяной край кололся. К шерсти я так и не смог привыкнуть. Чувствовал, как в грудь проникает холод, и понимал, что заболеваю. Наверное, к тому времени я уже забыл Буру, но мое тело – нет. Оно всегда тосковало по теплу. Когда другие дети надевали шапки и варежки и шли кататься на коньках, я понимал, что не такой, как они, что я чужой. На уроках истории всякий раз, когда учитель говорил: «Мы их завоевали» или «Мы принесли им цивилизацию», я не сразу осознавал, кто такие мы и кто они. Странно, да? В те холодные дни я часто представлял себя ребенком на Буру или где-нибудь еще в Ост-Индии – хотя бы вот здесь. Я рисовал в голове картины. Как играю на солнце, купаюсь – да, вот что еще я помню с Буру: море. Как играю с местными детьми, как между пальцами забивается песок. И это меня утешало. Потому что я тихонько мечтал, что однажды туда вернусь. Когда, я не знал, но по-детски наивно думал, что это может случиться в любой момент – и вот я снова окажусь ребенком в Ост-Индии. Но потом, конечно…

Он улыбнулся хрупкой и эфемерной, как бабочка, улыбкой – такой хрупкой, что Маргарет испугалась, как бы не раздавить ее. Она протянула руку и легонько коснулась его щеки тыльной стороной ладони, ощущая мягкость кожи. Вот бы ее пальцы не были такими костлявыми, вот бы у нее были не узловатые суставы, а изящные и гибкие пальчики балийских танцовщиц. Он накрыл ее руку своей, нежно зажав ее между щекой и ладонью, и держал так несколько секунд, минуту, целую вечность. А потом склонил голову ей на плечо. Она больше не видела его лица, но чувствовала запах волос – сладкий молочный аромат.

– Но что потом? – спросила она.

– Что?

– Ты сказал: «Но потом…» – и не закончил фразу.

Она начала гладить его по волосам, легонько проводя пальцами по длинным шелковистым прядям.

– Я не знал, как выразить то, о чем я думал.

– Ты хотел сказать: но потом мы вырастаем и понимаем, что детство больше не вернется. Так? – Она ощутила едва заметное движение его головы, слабый кивок. – Быть взрослой не так уж и плохо. Хотела бы я быть взрослой. Ну, официально.

– Вы уже очень взрослая, юная леди.

– Не уверена, что у меня вообще было детство. Сколько себя помню, я всегда была такая. То есть взрослая.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Темнота в его глазах рассеялась.

– Есть кое-что еще, – сказал он, помедлив, словно ожидая ее одобрения, прежде чем продолжить. Опустил взгляд и снова принялся чертить ладонью маленькие круги на сухой траве.

Маргарет молчала. Его лоб был так близко, что она могла бы наклониться и поцеловать его прямо в тонкую складку между бровями.

– Я еще кое-что выдумывал. Вот что: когда я представлял, что отличаюсь от других голландских детей, это было не просто потому, что я раньше жил в другом месте. Я верил – убеждал себя, – что действительно не такой, как они. Что я не голландец. Тсс. Молчи, – он протянул руку