Параллельные кривые - Таша Калинина

тот перекресток, не нужно высматривать в толпе ее силуэт и цепляться за воспоминания, запахи, оттенки прошлого. Не нужно. Наверное, Софи сейчас тоже в растрепанных чувствах, мечется по комнате, и браслеты на ее запястье тонко позвякивают, когда она – также, как он – хватается за голову и пытается сморгнуть слезы, до крови прикусывая нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Но у Софи есть сын. И мужчина, которого она теперь любит. У нее есть руки, которые подхватят и не дадут упасть. А у него, у глупого наивного Люка, больше нет ничего.

Он резко сел на кровати. Встал. Сделал несколько пружинящих шагов – к окну и обратно. Налил воды в стакан, но так и не выпил. Снова сел на кровать. Боже, это безумие! У него нет больше сил ненавидеть и злиться. Он не хочет больше никого обвинять. Он устал бояться разочарований. Он устал… Люк полез в карман за телефоном – надо все-таки позвонить матери, она наверняка сходит с ума – и нащупал какую-то бумажку. Что это? На небольшом клочке вырванного из блокнота листка был написан номер телефона. И имя – Кларисса. Ах да, красивая брюнетка в зеленом платье, пахнущая летом, и приглашение на чашку кофе: “Не сегодня, так когда-нибудь”. Люк тупо смотрел на аккуратно выведенные буквы. Нашел ее по номеру телефона в мессенджере – черт возьми, она в сети, прямо сейчас. А что, если он напишет? А если она ответит? “Привет, Кларисса! Это Люк, инвали… – он начал набирать унизительное уточнение, но тут же стер. – Мы сегодня случайно встретились и вы пригласили меня на кофе. Приглашение еще в силе?” Дрожащими пальцами – отправить. Две секунды и сообщение прочитано. Люк закрыл глаза, чтобы не видеть, как ничего не происходит, и когда телефон чуть завибрировал – пришло сообщение – вздрогнул от неожиданности. “Привет, Люк! Как я рада, что вы передумали. Где и когда?”.

***

– Ну, чем не крылья? Они встретятся, начнется новая история.

– Или не начнется…

– Тоже возможно. Но какая разница, если человек смог выйти за пределы круга собственных ограничений? Разве это не шанс?

– Ты так говоришь, будто человек может переиначить все свое существо, перекроить свои мысли и переродиться для жизни без прошлого.

– А что смущает? Ты присмотрись – это происходит постоянно, каждый день, с миллионами, миллиардами людей. Только вот прошлое зря ты сбрасываешь со счетов. От него не избавиться, да и не надо – твой опыт, даже ошибки могут стать твоей движущей силой.

– Сомнительно, конечно. Ты же видишь, иногда у человека просто нет сил жить. Это как веточка дерева – кто-то надломил и все, не срастется, будет отмирать, пока не засохнет, не оборвется в темноту.

– А еще бывает, что на месте слома пробивается новый росток. Ну согласись – бывает. Непросто ему, тоненькому, юному, неокрепшему, но тут как раз прошлое – сама ветка – дает силы, питает жизненными соками, поддерживает. Если, конечно, ты, то есть росток, захочет развернуть нежные, прозрачные почти листочки навстречу солнцу. И тогда…

***

Айлу открыла глаза. Дышать было трудно, горло саднило, тело словно разваливалось на куски. Она не помнила – или не хотела помнить – что произошло. Постепенно кружащийся в дьявольской пляске потолок начал замедляться и наконец остановился. Она смотрела на него во все глаза, словно впервые видела: деревянный, теплого кремового оттенка – она сама красила, в появившихся со временем трещинках. Что она делает на чердаке? Где-то в стороне раздался тихий поскуливающий плач, будто оставшийся без мамы кутенок тычется носом в пустоту, пытаясь уловить родной запах и почувствовать себя в безопасности, но ничего не получается. Айлу тяжело повернулась на бок – в сторону звука и увидела Лену. Дочь сжалась в комок, уткнувшись лбом в подтянутые к подбородку колени, и плакала, подрагивая всем телом. Из разбитой коленки сочилась кровь. Чуть поодаль валялся, поблескивая в лучах заглядывающего на чердак любопытного солнца, нож. “Лен, дочка, что? Что с тобой?”, – прохрипела Айлу и попыталась подползти ближе, но не смогла. “Мама! Мамочка!”, – Лена вскинула на мать полный ужаса взгляд, словно не верила, что слышит ее голос, и рванулась навстречу. Запнулась, проехалась ладонью по деревянному полу – ох, наверное, занозу поймала – вытянулась в струнку и, нащупав пальцами руку Айлу, вцепилась в нее мертвой хваткой. Так, что стало больно. “Мама, мааам, – рыдала Лена, – маам, ты что? Ты зачем?”. Айлу, осторожно подтянувшись всем телом поближе к дочери, попыталась обнять ее: “Прости, прости, маленькая. Прости, моя родная. Я не знаю… Я не хотела. Прости”. Айлу вдруг все вспомнила: порванная куртка, триста рублей в кошельке, куриный суп, который она так и не сварила, накрывшая их маленький несчастный мир нищета, истерика, чердак, где она хотела спрятаться от всего и всех, петля… Боже! Лена, Лена ее спасла. Вытащила с того света. Что же она за мать-то такая?! Как теперь жить? “Милая, доченька моя, – Айлу задыхалась от рыданий и все гладила заплаканное девчоночье лицо, словно вытереть слезы означало стереть память, – я люблю тебя, люблю. Что-то на меня нашло, что-то будто сломалось, но я не могу без тебя, без всех вас не могу и не хочу без вас остаться. Я так виновата, так напугала тебя. Прости, малышка, прости меня”. “Мама, а если бы я не успела?” – вопрос дочери полоснул как ножом. А правда, если бы она не успела? Голова закружилась, и на несколько секунд Айлу провалилась в липкий черный ужас. Никогда больше не обнять детей? Не услышать шлепанье босых ножек маленькой Вики сонным воскресным утром? Не разнимать пацанов, когда они не поделили какую-то очередную ерундовую игрушку? Не отчитывать старшую Лену, которая задержалась на прогулке с подружками, а мать тут сходит с ума? Никогда не почувствовать, как теплые и такие любимые руки мужа ложатся на ее плечи? Ну и дура. “Господи, ну что ты за дура, Айлу? – вопил голос в ее голове. – Ты же чуть не разрушила все, что у тебя есть”. Теперь-то Айлу понимала, что у нее есть гораздо, гораздо больше, чем триста рублей в кошельке, и шла бы эта Алевтина Григорьевна ко всем чертям со своими издевками.

В комнате внизу что-то загрохотало, быстрые тяжелые шаги по лестнице – на чердак ввалился Борис. Бледный, с дрожащими губами и испариной на лбу. Стремительным взглядом охватив дочь, жену, нож на полу, оборвыш веревки, он как-то одним движением сгреб и Лену, и Айлу в свои объятия, прижал