Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Что ж, больше она не будет его раздражать. И в этом некого винить, кроме себя самого.

22

Ричард осторожно поставил ящик с вином между чемоданом и двумя большими желтыми пакетами с подарками. На кассе он попросил завернуть каждый в нарядную бумагу. Подарки были не слишком индивидуальные, но, по крайней мере, он выбирал их сам. Большинство коллег поручали это дело секретаршам или – в последнее время все чаще – личным помощницам секретарш.

Он сел в машину, заглянул в сумку – убедиться, что ничего не забыл. Похлопал по карману, проверяя, на месте ли пухлый бумажник, отцепил от ремня телефон, сунул его в подстаканник рядом с рычагом передач и наклонился вперед, высматривая через лобовое стекло окна квартиры. Удостоверившись, что выключил свет, он завел двигатель, переключил скорость и вырулил с парковки.

«Домой на Рождество я мчу…»

Дальше слов он не знал – пришлось импровизировать, а там, где творческая жилка буксовала, ограничиться мурлыканьем под нос.

Домой? Выходит, он все еще воспринимает Маусер-лейн как дом?

Теперь у него своя квартира. Настоящее холостяцкое логово, мечта его юности. Теперь это – его дом.

Дом там, где сердце. А где его сердце?

Он поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее. Прикинул, не расстегнуть ли верхнюю пуговицу брюк. В последнее время он поднабрал – а ведь впереди несколько дней непрерывного обжорства, на Рождество у Мэри иначе не бывает. Придется раскошелиться на парочку новых костюмов. Оно и к лучшему: слишком долго он походил на ходячий скелет.

В какой-то момент, в первые месяцы после Ди, Ричард увидел свое отражение в пустующей комнате в доме Мэри и едва себя узнал. Он завороженно уставился в зеркало. Отражение напоминало анатомический рисунок: на выдохе видно каждое ребро, тазовые кости выпирают – а повернувшись спиной, он увидел длинную жемчужную нитку позвоночника и острые лопатки. Он бы не удивился, если б увидел и внутренние органы, такой бледной и прозрачной стала его кожа. Он отчетливо помнил то чудное ощущение – осознание, что у него вообще-то есть тело. Он действительно удивился, потому что с того момента, как нашел Ди в ванной с бурой от крови водой, чувствовал себя так, словно перестал быть полноценным человеком. Словно от него остался только мозг, полный сожалений и воспоминаний, и сердце – тяжелое, как копилка с металлическими монетами.

В районе Вестминстера движение почти встало: пробки были хуже, чем в пятницу вечером. Он прикинул, не отложить ли поездку до утра – субботним утром дороги точно будут пустые, – но ему хотелось провести с девочками побольше времени, к тому же с полным домом гостей Мэри понадобится помощь. Да и встать придется ни свет ни заря, чтобы успеть на рынок. Он заблаговременно заказал у мясника индейку, так что с основным блюдом вопрос был решен, но ведь нужно еще закупиться овощами, да и Мэри наверняка что-нибудь забыла: она только устроилась на новую должность с красивым названием и к тому же помогала Иэну возить Лиззи в больницу и обратно – немудрено замотаться.

Предчувствие подсказывало, что это будет прекрасное Рождество. После такого тяжелого года им всем это нужно. Ричард от души надеялся, что дети останутся до Нового года, но опасался, что эти дни прошли.

В прошлом году на рождественский ужин осталась только Рози. Эмма еще днем уехала в Манчестер отмечать с однокурсниками, а Фиби он под вечер отвез на ночевку к подруге, сделав вид, будто не услышал звяканья бутылок, когда она закинула сумку на плечо и захлопнула дверь машины. Ричард приготовил роскошную говядину по-веллингтонски с картофельной запеканкой, но Рози, спев с ними «Старое доброе время», ушла спать, оставив их вчетвером наедине с приоратом, который Лиз, Иэн и Мэри привезли из Испании. Около двух часов ночи Мэри, порядком захмелевшая, показала им свои запасы.

– В прошлом году я была абсолютно уверена, что, как только часы пробьют полночь, наступит апокалипсис.

Она провела им экскурсию по своим заначкам, ввергнув всех троих в состояние полнейшей растерянности. Чулан под лестницей, доверху забитый рулонами туалетной бумаги, пластиковые ящики в гараже, наполненные мешками с крупами, и – для них с Лиз это стало последней каплей – целый комод в холле, набитый свечками. Ричард не помнил, когда в последний раз так смеялся. Иэн резко оборвал их веселье, и совершенно справедливо: Мэри, по своему обыкновению, всего лишь пыталась позаботиться сразу обо всех. И хотя электричество никуда не делось, нельзя сказать, что она совсем уж напрасно беспокоилась о грядущем тысячелетии.

Его мысли снова и снова возвращались к тому сентябрьскому утру.

Все началось со звонка от Мэри. Утро прошло в совещаниях, и только около одиннадцати Ричард достал телефон по дороге за сэндвичем в «Прет». При виде нескольких пропущенных звонков от Мэри в нем зашевелилась тревога. Что-то с мамой, подумал он. Но когда он перезвонил, в промежутках между сдавленными всхлипами Мэри удалось выяснить, что дело не в маме. Мэри звонила из-за Лиззи. Ее госпитализировали. Ричард помертвел – не только от самой новости, но и от реакции Мэри.

Крепкая дружба Мэри, Лиззи и Иэна часто занимала его мысли. Он смотрел «Жюля и Джима», а несколько месяцев назад сходил в кино на «И твою маму тоже»[11], чтобы своими глазами увидеть, откуда столько разговоров.

Во время последнего приезда Эммы в Лондон он изложил ей свои подозрения за ужином. Она закатила глаза.

– Ну какой же ты предсказуемый, пап.

С тех пор он эту тему не поднимал, но смутные подозрения о степени близости Мэри и Кингов настойчиво продолжали лезть в голову.

Они проговорили добрых полчаса. Ричард шагал вдоль реки, смотрел, как свет отражается от воды, и слушал о предстоящей операции, о лечении, после которого Лиззи, вероятно, утратит подвижность – по крайней мере частично.

– Вчера за вином она показывала фотографии инвалидного кресла, которое у них в гараже. Я держалась, виду не показывала, а под утро она ушла домой, и меня просто прорвало. Мне нужно было с кем-то поговорить, и ты первый, о ком я подумала.

От этих слов по спине побежали мурашки. Именно в тот момент, когда он завороженно всматривался в блики света, танцующие на поверхности Темзы, как на картинах Хокни, до него дошло.

Эта мысль стала для него неожиданностью. Он уже три с лишним года не думал о противоположном поле и