То, что делает меня - Ида Мартин

Дверь распахнул Малыгин, из-за его плеча выглядывала Попова:

– Вот это сюрприз! – радостно воскликнула она.

– Ребята, привет! – Дятел весело помахал рукой.

– Ты че, Соломин, заблудился? – подозрительно спросил Малыгин.

– По дороге его встретил, – буркнул я заготовленное оправдание. – Привязался.

Когда мы шли, я ожидал нечто похожее на то, как в американском кино показывают. Темнота, музыка, полон дом непонятного народа, все ходят пьяные, голые и беспредельничают.

Но хотя музыка все же играла, откуда-то из ближайшей комнаты гораздо громче ее раздавался странный скрип и душераздирающий плач младенца.

Малыгин велел проходить. Дятел двинулся первым, но, идя мимо комнаты, из которой раздавались леденящие звуки, застыл как вкопанный.

Там возле широкоэкранного монитора столпилась почти половина парней из нашего класса. С неподдельной тревогой они следили за тем, как Артур Блэксильвер[16] мечется по зацикленному коридору в демке P. T. Это из его дома раздавались леденящие звуки. «Бляха муха», – с чувством повторял Артур, долбясь в двери.

Я тоже его любил, особенно прохождение Heavy Rain, но как смотреть такое толпой, было непонятно. Никакой атмосферы.

Во второй комнате мы обнаружили нечто непонятное. В самом ее центре на темном ламинате на вытянутых руках и ногах стоял Криворотов, под ним, скособочившись, полусидел Щепкин – пухлый кудрявый парень, а под Щепкиным, как мышонок, сжалась Емельянова. Перед Емельяновой, растопырив пальцы, стояла еще чья-то рука. Вся эта куча стонала, кряхтела и мерно покачивалась.

«Левая рука на синее» – скомандовал голос с дивана, и до меня дошло, что они играют в «Твистер». Девчонки на диване безудержно хохотали.

– Смотрите, кто пришел, – крикнул Малыгин.

Леха поднял голову, он был весь взмокший и красный:

– Не может быть! Солома! – и он, нарочно расслабив руки, с протяжным стоном рухнул прямо на Щепкина. Тот хрюкнул и подмял Емельянову.

Емельянова дико заверещала и придавила того, кто был возле нее с другой стороны.

– Так, все, – Леха поднялся, отряхивая руки и заправляя рубашку в штаны. – Я больше в детские игры не играю. Раз Ванька пришел, теперь будет все по-взрослому.

Он подошел к журнальному столику, на котором стояли разные бутылки, пакеты с соком, чипсы, шоколадки, коробка от пиццы, достал длинную трубку белых пластиковых стаканов и выдал нам с Дятлом по два.

– Что пьем?

Дятел неуверенно пожал плечами и глупо улыбнулся.

– Водки ему, – зло сказал я, вспомнив недавние выступления.

– Больше не играем? – разочарованно спросил Щепкин.

– Какое играть?! – Леха принялся разливать водку. – Мы сейчас с Ванькой на брудершафт пить будем.

– Нет, спасибо, – Дятел смутился и попытался поставить стакан на столик. – Я водку не пью. Лучше сок.

– Вань, да ты что! – Леха обхватил его за плечи. – Ну что ты? Тебе же шестнадцать есть?

– Да, но я ни разу…

– Всегда что-то бывает в первый раз! – поучительно сообщил Леха, всовывая ему в руки стакан.

Дятел осторожно взял водку, и девчонки на диване снова начали сдавленно хихикать.

Чтобы не оказаться в таком же положении, как он, я поскорее сам налил себе немного вина.

К столу подошел Малыгин, Щепкин и другие ребята. Мы чокнулись.

На лице Дятла отобразились все муки ада, но он, все же пересилив себя, сделал глоток и жутко скривился.

– Ну как? – поинтересовался Криворотов.

– Не очень вкусно.

– Вначале всегда так. Поэтому нужно сразу вторую пить, – и Леха снова стал разливать. – Теперь точно на брудершафт. Ща, погоди, нужно нам с тобой еще фотку для Инсты сделать.

На кухне было очень дымно и сильно пахло мандаринами. В углу за холодильником на табуретке сидели парень с девчонкой и, не обращая ни на кого внимания, целовались. Зоя стояла, облокотившись о раковину, а напротив привалился плечом к стене Тифон, почти заслонив девушку спиной так, что я даже не сразу ее заметил. Тифон чистил мандарины из большого тазика возле плиты и отдавал их ей по дольке.

Они так увлеченно спорили, что, увидев меня, оба просто сказали «привет» и продолжили свою тему.

– Никто не имеет права лишать жизни другого.

– Ты осознаешь, что могла бы сейчас здесь не стоять? Вот ты, Никит, как считаешь, нужна обществу смертная казнь или нет?

– Не знаю. Не уверен. Я люблю «Зеленую милю». Это страшно, когда казнят невиновного.

Я встал рядом с Зоей, и Тифон также протянул мне мандарин.

– Осуждение невиновного всегда страшно, но если бы того урода казнили, который реально девочек убил, разве он не заслуживал бы смерти? Разве его жалко? Разве он имеет право жить? Чтобы люди работали и кормили его. Вон как Чарльза Менсона. Девять пожизненных. Про него кучу книг написали. Знаменитость! Это нормально? Да таких в безвестность и в общую могилу. Мне даже коров больше жалко.

– Вот ты разошелся, – Зоя шутливо ткнула его в плечо.

На кухню в истерике ввалилась Емельянова, таща за собой Попову. Обе задыхались от смеха.

Следом за ними нарисовался Леха. Потный и взъерошенный, но сияющий, как майский день.

– Что ж мы Соломина раньше-то не звали? Про элементарные частицы и гомункулов вещает. Очень занимательно. Ща покурю, и мы с ним танцевать будем. А вы даже поздороваться не вышли, – он нахально выхватил из рук Трифонова мандарин.

– Кто-то обещал в карты на раздевание, – услышал я вкрадчивый голос Малыгина за спиной.

– Я не обещала, – сразу откликнулась Попова, и стало ясно, что это была она.

– Да ты не бойся, – сказала ей Зоя. – Если Криворотов с вами играть будет, то, кроме него, раздеваться никому не придется.

– А что? – Леха, уже хорошо подогретый, висел на плече у Трифонова. – Мне не жалко. Пусть любуются. Или, может, лучше Ваньку разденем?

Едва услышав про раздевание, я перепугался до жути. Еще не хватало, чтобы у Дятла прямо здесь приступ случился. Вернулся в комнату, на случай, если дойдет до раздевания. Но и там было уже полно народа. Парни, досмотрев P. Т., притащились поглазеть на пьяного Соломина. Расселись по диванам и полу, даже примоститься негде было.

А тот уже разошелся не на шутку. Вдохновленный глумливой поддержкой Криворотова, он охотно и очень добросовестно выполнял все, к чему по приколу подбивали собравшиеся: и танцевал, и пел песни, и кривлялся, и ползал. То и дело обнимался с Лехой, фоткался и кричал: «Один за всех, и все за одного!»

Диван рыдал. Парни угорали. Я был единственным, кто не веселился. Налил себе еще вина, но, глядя на Дятла, пить расхотелось. Сел на полу возле двери. Надо же было и здесь все испортить. Как теперь его вести домой?

А когда он в отчаянии бился головой о пол,