И снова в бой! - Владимир Николаевич Макарычев

промозглый дом не хотелось. Ладно, что строители. Вывернулись, поставив автономный газовый обогреватель. Чудо китайской техники, используя в качестве топлива российский природный газ, сильно выручало. Спальные комнаты слабо, но обогревались. Бытовые неудобства, связанные с приготовлением пищи и отсутствием воды, не успели сказаться на настроении. Воду из крана давно не пили. Чай вскипятить на костерке во дворе и приготовить кашу гречневую с тушенкой не составило труда.

Евгений продолжал эмоционально говорить о пережитом, не разрешая себя прервать. Взгляд лихорадочно блуждал, а лицо походило, как и у Тамары в момент наивысшего волнения, на испуганную мышиную мордочку. Вытянулось вперед вместе с кончиком носа и припухлыми губами.

– Весной, во время боев, жена с маленькими дочкой и сыном прятались в соседнем доме. В бомбоубежище. Я редко по воздушной тревоге туда заходил. Оставался в квартире, на пятом этаже. Так удобно наблюдать за окружающей обстановкой. Сын тянул меня, но я всегда говорил, что двоих бегущих проще убить, чем одного убегающего. Сколько таких случаев на наших глазах, когда мать с ребенком попадали под разрыв авиабомбы или мины. В тот раз в наш двор зашла российская военная техника, танк и три БТРа. Майор, их старший, высказал удивление от присутствия жителей в доме. По его мнению, мирного населения в местах боевых действий быть не должно. Ну, это по Уставу ООН, а в этой войне жители украинской стороной брошены на самовыживание. Правда! Зачем они так делали? Наверное, вымещали злобу на безоружных за собственное поражение.

Евгений нервно закурил, не спросив, по обыкновению, у некурящего разрешения, продолжил рассказ:

– Блин, вышел из двора. Требовалось перейти улицу и попасть в расположенный напротив нашего дома пункт выдачи продуктов. Сложенные у дерева несколько мешков с остатками хлеба. Продукты отгородили железными листами, досками и сломанной мебелью от бездомных собак. После демонстративного расстрела водовозки украинскими полицаями, блин, третий день не привозили волонтеры продуктов и самого ценного – воды. Я и шел за водой и хлебом. Русские солдаты, правда, поделились тушенкой, но у них самих не было хлеба. На середине улицы, прямо на пешеходном островке безопасности, за сложенным треугольником мешками с песком устраивался солдат с ручным пулеметом. В каске, из-под которой вытекали струйки пота. Стояла дневная апрельская жара.

Вдруг солдат занервничал и медленно направил оружие в обратную сторону от своего укрытия. На нас со стороны российских войск не спеша ехала полицейская машина с желтыми трезубцами. Именно с этой машины расстреляли нашу водовозку днем раньше. Старшим, отдававшим злой приказ, был мужчина с самым русским именем. Этот Иван на мольбы не трогать водовозку обозвал нас «колорадами». Что может поделать безоружный человек? Их машина, в отличие от прошлого раза, двигалась медленно. Будто они уже знали о русских в нашем дворе. Солдатик, что около меня, проявил расторопность. Без суеты, по-хозяйски настроил пулемет, словно это было не оружие, а газонокосилка. Шепотом передал по рации командиру о приближающейся цели. Во дворе дома заурчала техника. Из проулка в сизом дыму выползал бронетранспортер. Блин, я же продолжал стоять посреди улицы, возле пулеметчика, словно перед милиционером-регулировщиком на пешеходном переходе. Команды перейти дорогу он не отдавал. Даже теплая струя воздуха от стреляющего пулемета не сдвинула меня с места. Ему в унисон зарокотал более мощный пулемет с российского бэтээра. Бело-желтая машина резко попятилась назад, но не рассчитала траектории движения и всей силой врезалась кормой в бетонный столб. Из машины выскочило трое полицаев, устремившихся к рядом стоящему дому. Их никто не искал. Скоро русские солдаты покинули наш двор. Зря они так сделали. Ближе к вечеру во дворе появились те самые трое полицейских с расстрельной машины. Правильно говорят в народе, что Бог забирает лучших, а всякая пакость остается жить, принося страдания другим людям. Иван этот выжил. На меня глаз положил еще тогда, видимо, заприметил возле русского пулеметчика. Вот так я оказался у него в пыточном подвале.

Евгений торопливо затянулся сигаретой, выпуская из ноздрей горьковатый дым.

– Подобное видел в исторических фильмах про инквизицию. Блин, забыл имена ученых, которых сожгли на костре? Вот, Джордано Бруно, Коперник. Никогда не думал о возвращении Средневековья. Железная дверь подземной тюрьмы, подвешивание за руки к потолку, резание по живому ножом. Били постоянно, в первую очередь за русскую речь. Не по лицу, по голове. Самый изувер – как раз тот самый Иван, что привез меня в застенок. Уставится злыми глазищами, словно дикий зверь на жертву. Гипнотизирует, значит. Получалось у него. Смотрел и бил по голове, опять смотрел и бил. Ничего не спрашивал, только приговаривал – «вибю росийську мову». Как-то привели во время моего допроса русского солдатика. В крови всего. Ранен был, то ли сильно избит. Спросил, знает ли украинский язык. Тот и говорить уже не мог, лишь отрицательно мотнул головой. Вот этот Иван надел солдату на голову полиэтиленовый черный пакет и выстрелил в голову со словами – «я тоби сьогодни суддя». Думал, моя очередь помереть пришла. Оставили жить с отметиной на лбу в виде латинской буквы «зет». С таким знаком отпустил восвояси, но мне было уже все равно. Чувствовал себя приговоренным.

Евгений прикурил вторую сигарету от потухшего окурка:

– Не думал о такой встрече. Блин, случилось же!

Каленик обмяк в теплом салоне, замолчал. О нервном срыве напоминала очередная сигарета, смятая пожелтевшими пальцами заядлого курильщика.

– Жень, – доверительно, боясь вывести из равновесия начинающего успокаиваться сотрудника, попытался выяснить личность затаившегося врага, – спокойно объясни, где и при каких обстоятельствах встретил своего мучителя? Опиши его внешность.

Евгений, желтыми пальцами мявший нервно уже сигаретную пачку, с трудом выговорил:

– Полчаса назад у подъезда сорок шестого дома выгружали куб с дизтопливом для котельной. Не знаю, узнал ли он меня, но я его – точно…

– Опиши его внешность.

– Крупный такой дядя, мордатый. Особенно запали его глаза. Находясь в застенке, сравнил их с волчьими глазами. Желтые они, а волосы и борода рыжие.

– Может, примета особая, скажем, шрам, как у тебя?

– Не помню, не знаю! Блин, сегодня он держал в руках метлу. Мне еще странно показалось, что снег убирают лопатой, а у него метла.

– Вот оно что, – вырвалось у Сергея. Привычку мести улицу имел единственный жилец «мариупольского дворика», рыжий психотерапевт. Не подходил по описанию. Всегда вежливый, предупредительный. Да и глаза у него не желтые. С другой стороны, именно «в тихом омуте черти водятся». Сам же подозревал старшую подъезда этого же дома, Ольгу. Был уверен на сто процентов в ее причастности к убийству Тамариного котенка по