Пять дней в горах - Лори Лансенс

* * *

Когда мы вернулись к пещере, я как следует рассмотрел Бриджет. Она выглядела бледной, осунувшейся и усталой. Вопрос о том, не нашла ли Бриджет воду и остальные батончики, отпал сам собой. Нола тоже не могла – она всегда была у меня на виду. Я решил, что, скорее всего, остальные батончики нашли и утащили бурундуки. Бутылки с водой могли упасть в густой кустарник или повиснуть на ветке сосны слишком высоко, чтобы мы могли их разглядеть.

Стыд от того, что я съел этот кусочек пищи, давил на меня, но в то же время придавал мне силы. Искупление хорошо мотивирует.

Мы с Вонн избегали смотреть друг на друга.

Желтая фляжка, в которой оставалась еще примерно чашка воды, стояла между нами. Меня начало мутить от воспоминания о лаконосе и еще больше – от того, что я рассказал семейству Девайн о произошедшем с Бердом.

– Я так хочу есть, Волф. Можно есть траву? Можно жевать кору? – спросила Бриджет.

– Траву не ешь, – предупредил я. – От нее тебя только стошнит, и ты потеряешь еще больше жидкости.

– Я так хочу пить. Кажется, я усыхаю, – простонала Бриджет.

Я принюхался. Пахло приближающимся дождем. Но я уже ошибся раньше и теперь не хотел снова внушать женщинам ложные надежды.

– Нужно вернуться к стене, – пробормотал я, пытаясь встать.

– У тебя кружится голова, Волф, – заметила Вонн.

– Все в порядке.

Но это было не так.

– Я тут подумала, Бриджет… Может быть, если я позаимствую твою обувь, я сумею забраться на стену. Мы можем дать Волфу отдохнуть, – предложила Вонн.

– Потому что ты думаешь, что я не смогу?

– Нет, тебе просто надо отдохнуть, – сказала Вонн.

– Вонн, ты намного ниже меня. Если мне не хватает размаха рук, то и тебе не хватит.

– А у меня стопы вдвое меньше твоих, – добавила Бриджет.

– А даже если и заберешься наверх, как ты найдешь дорогу на станцию? – спросила Нола.

– Стена – это моя забота, Вонн, – сказал я. – Тебе с Бриджет нужно найти остатки мешка.

– Что значит «остатки»? – встрепенулась Бриджет.

– Просто найдите мешок.

Бриджет смотрела поочередно то на меня, то на Вонн.

– Между вами двоими что-то было?

Должно быть, вид у нас с Вонн был виноватый.

Бриджет плюнула мне под ноги, что было почти подвигом, учитывая обезвоживание.

– Нет! – возразил я.

– Бриджет, – попыталась успокоить дочь Нола. – Ты ведешь себя глупо. В такое-то время. Как ты могла подумать?

Вонн подняла лицо к утреннему небу.

– Я нашла один из зерновых батончиков, – сказала она.

Я поник.

– Слава богу! – воскликнула Бриджет.

– Это чудесно, Вонн, – прохрипела Нола.

– Я съела его, – голос Вонн прозвучал так, словно не принадлежал ей.

Нола заморгала.

– Не понимаю… – пробормотала Бриджет.

– Я съела его. Нашла и съела.

– Она не говорит всей правды, – перебил я. – Половину съел я.

Тут взревел ветер, словно говоря за всех нас. В иных обстоятельствах такое откровение могло бы привести совсем к иным последствиям: кто-нибудь бросился бы в драку, начал бы кричать, толкаться, дергать за волосы. Но на третий день на горе бушевал только ветер. Сомнительный дар отчаяния – ясность ума, снисходительность, объективность восприятия.

– Во фляжке осталось немного воды, – сказал я после долгого молчания, благодаря их за безмолвное отпущение греха. – Миссис Девайн, вам с Бриджет следует ее допить.

– Мне тоже нужна вода, – неловко попросила Вонн.

Бриджет схватила фляжку и, открыв, поднесла ее к губам. Сделав небольшой глоток, она передала фляжку дочери, которая благодарно отпила и передала воду бабушке. Та, выпив немного, передала фляжку мне.

– Теперь вам остается только простить самих себя, – произнесла Нола, обращаясь ко мне и Вонн.

Я глотнул воды из желтой фляжки и подумал о Берде.

– Волф?

– Со мной все в порядке.

– Ты сказал, что Берд в больнице в коме. Ты так и не сказал… – осторожно начала Бриджет.

Я почувствовал, что краснею.

– Что с ним было дальше? – спросила Вонн.

– Нам нужно вернуться к стене, – сказал я. – Расскажу по дороге.

Нола взялась за мою протянутую руку, и мы вместе медленно побрели по камням.

Мне не хотелось рассказывать остаток истории Берда, но я это сделал.

* * *

Каждую неделю, проведенную у постели Берда, я молился, чтобы он очнулся, не зная на самом деле, где он. Иногда, вместо того чтобы говорить с телом Берда, лежащим под белой больничной простыней, я говорил в воздух, а иногда даже не разговаривал вслух, а пытался отыскать его в каком-нибудь закоулке своего блуждающего сознания. Иногда я пел ему. Иногда он вздрагивал.

Меня преследовали слова Фрэнки. «Отключите его». Я никогда не думал отключить Берда от приборов, но то, как Фрэнки это сказал… Словно он хотел сам оказаться в коме, словно он хотел оставить бремя своей жизни кому-нибудь другому, просто чтобы покончить с ней. Отключить его. Мне стало жаль отца, потому что я слишком хорошо это понимал. Если гора изменила меня, сделав сильнее и даровав покой, то пустыня окончательно погубила Фрэнки. Посиделки допоздна, женщины, спиртное, наркотики, банды, азартные игры – и все это не выезжая из Жестяного города. Что он там говорил о начале жизни с чистого листа? Путь от запятнанного до безвозвратно падшего он прошел за считаные недели: продавал, покупал, крал, уезжал на несколько дней, чтобы удариться в очередной загул, а то и неделями нежился в тихом доме очередной любовницы, пока она не выставляла его за дверь. За годы, которые я прожил в трейлере Крикет, я видел Яго чаще, чем Фрэнки. Яго держал там свой товар. Фрэнки был моим отцом.

На Рождество сестры в больнице принесли мне тарелку с праздничной индейкой и чистую одежду чьего-то рослого мужа и разрешили принять душ, пока персонал праздновал в конце коридора. Я был в палате Берда, еще мокрый после душа и обмотанный ниже пояса полотенцем, в ожидании, пока медсестра найдет пакет с чистой одеждой, когда открылась дверь. Это была Ларк. Она, похоже, не удивилась, увидев меня.

– Ты не должен здесь находиться, – сказала она.

– Ты собираешься рассказать отцу?

Она пожала плечами и протянула мне пакет из магазина.

– Медсестра просила тебе передать. Это одежда?

Прошло всего несколько недель с того вечера на Тайном озере, но она изменилась, как будто постарела, одетая в мешковатые штаны и кроссовки.

– Как он? – спросила она, не отводя взгляда от его тела на больничной койке.

– На следующей неделе снимают трубку, – я отошел за занавеску, чтобы переодеться.

– Какой в этом смысл?

– Что ты имеешь в виду?