Пять дней в горах - Лори Лансенс

– Ходят слухи, Фрэнки.

– Какие слухи?

– Я бы не хотела, чтобы она поняла все превратно.

– О тебе и Гарве? – тут мой отец громко рассмеялся. – Да кто поверит, что ты предпочтешь Гарвина Листера мне?

На следующее утро я заметил в окно ванной, что на улице падают легкие хлопья снега. Я решил, что снег падает в честь Пепельной среды, так как дети верят, что у природы есть свои мотивы и намерения.

Преподавателей школы Святой Агнессы ждали на утренней мессе, чтобы отметить первый день Великого поста. Священник большим пальцем рисовал крест из пепла на лбу прихожан, чтобы напомнить им – или предупредить? – о том, что они – прах и к праху вернутся. Моя красавица-мать рассказывала мне об этом, сбрызгивая кудри лимонным лосьоном для волос. Мне очень не хотелось, чтобы она уходила из дома.

Одна деталь, которую Фрэнки упускал в своих рассказах, состояла в том, что в тот день моя мать надела особенное платье, купленное в магазине подержанной одежды в Маунт-Клеменсе – я это знаю, потому что был там, прятался среди колючих шерстяных блейзеров и увидел, как она его нашла. Это было длинное белое платье с широкими рукавами, похожими на крылья летучей мыши. То самое платье из моих воспоминаний. То самое, которое было на ней, когда она кружилась со мной перед зеркалами примерочной.

В то утро Гарвин – голодный и загнанный Гарвин – остановил свою дорогую тачку у обочины возле нашего дома. Закрыв глаза, я до сих пор могу вспомнить лимонный запах маминых волос и шепот ее розовых губ: «Всегда!», когда она чмокнула меня в щеку. Я заплакал, когда она меня отпустила. Перед тем как сесть в спортивную машину, Глори улыбнулась мне и приложила ладонь к сердцу, как делала каждое утро. Мне захотелось расквасить нос Фрэнки, когда он в ответ приложил к сердцу свою ладонь. Это прощание предназначалось мне.

Фрэнки говорил, что позднее в тот день у него возникло ощущение, будто что-то изменилось. Отец утверждал, что я начал жаловаться на боль в животе. Вскоре у меня поднялась температура, меня стало рвать, я плакал. Фрэнки не мог меня успокоить, а Глори опаздывала. Глори не опаздывала никогда. Отец позвонил в школу, но там не ответили. Он позвонил Гарвину Листеру домой, но и там никто не брал трубку.

Фрэнки никогда не отвечал, если люди спрашивали у него, где был его четырехлетний сын во время последующих событий. Казалось, он не помнил, что горячечный ребенок с больным животом, спотыкаясь, плелся за ним чуть поодаль по улице, пока он искал машину Гарвина Листера.

Я тоже хотел найти маму, но не видел сверкающей спортивной машины мистера Листера ни на дороге, ни на подъездах к домам, ни на Нью-Дьюи, ни на Олд-Дьюи. Солнце уже клонилось к закату, когда Фрэнки повернул обратно к дому и, должно быть, уловил отблеск красного металла в щели между досками забора. Я последовал за ним по дорожке и попытался заглянуть в открытые задние ворота, откуда был виден припаркованный в переулке красный «Корвет».

Пара лоснящихся черных воронов, терзавших мусорный пакет, подняла шум, чтобы отпугнуть Фрэнки от их добычи.

– Да идите вы к черту! – прикрикнул на птиц Фрэнки и сначала рассмеялся, а потом смутился, когда Гарвин Листер поднял голову и, увидев его, даже не улыбнулся.

– Что случилось, Гарв? – спросил Фрэнки. – С тобой все в порядке?

Мистер Листер сидел один на переднем сиденье машины. На лбу все еще был пепел от креста, нарисованного священником. Он приложился к серебристой фляжке. У моего отца была точно такая же – подарок от мамы.

– Гарв? – окликнул его отец, подходя ближе. – Это что, моя фляжка?

– Не подходи, Фрэнки! – предупредил его Гарвин Листер.

Вороны на миг отвлекли нас, захлопав крыльями словно в предчувствии того, что случилось дальше.

– Ты не видел Глори, Гарв? – крикнул отец.

Потом из-под приборной доски показалось лицо моей мамы: размазанная тушь, затуманенный взгляд, разбитые губы, тень от пепельного креста на лбу. Она заметила меня, спрятавшегося за мусорными баками, и печально посмотрела на меня, потом посмотрела на отца, и я тоже.

– Какого черта? – произнес Фрэнки на грани истерики при виде того, что он увидел или что ему показалось. – Какого черта?!

Мама подтянула рукава белого платья на плечах, и я увидел, как она одними губами произносит имя моего отца, прежде чем обернуться и сказать что-то мистеру Листеру на переднем сиденье. Я помню металлический лязг замков, когда он нажал кнопку и запер двери. Я помню, как увидел ствол маленького черного пистолета в его руке.

Моя мать билась, пытаясь выбраться из машины. Одной рукой мистер Листер крепко вцепился в красивые светлые кудри Глори, а в другой он сжимал вороненый пистолет.

– Фрэнки! Фрэнки! – кричала мама.

– Все хорошо, Глори. Все хорошо, детка. Все в порядке. Все в порядке, – Фрэнки шагнул к машине.

– Нет! – заорал Гарвин.

Мама взглянула мне в глаза и беззвучно произнесла: «Волф».

Времени на прощание не было.

– Carpe diem! – завопил мистер Листер, а потом приставил оружие к маминой голове и нажал на спусковой крючок.

«Carpe diem». Я мысленно напевал эти слова, чтобы заглушить вопли отца, пока бежал по узкому переулку с такой скоростью, на которую никогда прежде не были способны мои маленькие ноги. «Carpe diem. Carpe diem. Carpe diem». Эта мантра привела меня к дому, который я узнал по зеленому пацифистскому значку, нарисованному Фрэнки на стене фиолетового гаража. Я влетел через заднюю дверь и побежал искать убежище в кровати Глори, где я закрыл глаза, вдыхая лимонный запах подушки, представляя себе ее шепот и нежные руки. «Это просто сон, малыш Волф. Это было не мое лицо. Carpe diem. Carpe diem, carpe diem».

На следующее утро я проснулся в маминой постели. Обычно это означало, что ночью мне снился кошмар. Я искал под покрывалом теплую кожу Глори и почувствовал облегчение, когда услышал мамины шаги в коридоре.

Когда она откинула покрывало, я, поморгав на ярком солнце, с тревогой обнаружил, что под глазами у моей матери кровоподтеки и синяки, а сломанный нос прикрыт белым лонгетом.

– Ты проснулся?

– Мама? – спросил я, надеясь, что моей матери не придется долго носить на носу уродливый белый лонгет. – Мама? – я не понимал, почему у матери другие глаза и более темные волосы.

– Случилось ужасное, Волф, – голос принадлежал Пэм Говей. – Я тебе расскажу. Хорошо?

– Хорошо.

– Теперь ты должен быть сильным мальчиком. Хорошо?

– Хорошо.

– С твоей мамой кое-что случилось.

– С мамой?

– Произошел