Конец света - Ребекка Уэйт

Думал позвонить сержанту полиции и предупредить, что Леман с ним согласен, может, хоть это его наконец вразумит, но в результате отправился к Рису.

Он явно пытался выступить в роли миротворца. Сказал, что или полиция, или экологическая служба рано или поздно проведет анализ суточной мочи и тогда можно будет думать дальше. Пока, говорит, сосредоточься на своей работе.

Спросил, как мне сосредоточиться на моей работе, если он мне даже диагноз поставить не дает. Надо подождать, сказал он. Но мы же все знаем, что это, сказал я. Это же ясно как белый день.

– Да ради бога, запроси психиатрическую консультацию, – сказал Рис. – Но ты должен при этом доказать, что мы все остальное исключили.

Дж.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

3 ноября 1984, суббота

Факс

Дорогой Джордж,

После вчерашнего разговора с Рисом я решил испытать одну занятную штуку, про которую прочел в старом выпуске БМЖ. Организовал еще одну ЭЭГ у одной из девочек в отделении с подозрением на судороги неэпилептической этиологии.

– Очередная бесполезная ЭЭГ? – саркастически поинтересовался Леман.

На этот раз не такая уж бесполезная, как ты скоро увидишь.

Мать пришла с нами в процедурную, и мы вели светскую беседу, пока лаборант – Джим, это хорошо, он человек ненапряжный – накладывал электроды и подключал провода к усилителю и регистрирующему устройству.

Я сказал девочке и матери, что введу ей препарат, который вызовет судороги. Оговорился, что это абсолютно безопасно. Мать нервничала. Объяснил, что так мы сможем извлечь максимальную пользу из ЭЭГ.

Помог Джиму установить кресло в удобное положение, убедился, что девочке удобно сидеть, и сказал, чтобы он начинал запись, пока я готовлюсь к инъекции.

После инъекции – «Почти как царапина» – мы все стали ждать.

Прошло несколько минут. Я начал беспокоиться, что судорог не случится и ЭЭГ окажется бесполезной. Но тут девочка внезапно одеревенела, конечности у нее задергались. Я придвинулся ближе к креслу, чтобы она с него не свалилась. Мать встала с другой стороны. Аппарат зажужжал, перья зашуршали по бумаге.

Судорога продолжалась около трех минут, потом дерганье постепенно сошло на нет. Еще через минуту она спокойно лежала с закрытыми глазами.

Я спросил, слышит ли она меня, она кивнула, медленно открыла глаза, и я помог ей подняться. Сказал, что она молодец, что у нас теперь есть очень полезная информация.

Позже столкнулся с Леманом. Его лицо не выражало блаженства. Он проревел:

– Ты вколол одной из моих пациенток физраствор?

Я сознался, что вколол, но в качестве оправдания предложил ему зайти посмотреть на энцефалограмму.

Он, все тем же трубным гласом, уведомил, что «не интересует его эта чертова энцефалограмма» (чего не ожидаешь услышать от невролога), и еще что-то про медицинскую этику.

Я отметил, что пациентке и ее матери я, в сущности, не врал, и он с неприятным саркастическим выражением сказал, что Рис наверняка будет от этого в восторге.

Все же я убедил его взглянуть на энцефалограмму, на которой было ровно то, о чем ты уже догадался: почти никакой атипичной активности, а перед судорогой вообще никакой. Небольшие скачки во время собственно судороги.

Леман, естественно, тут же к ним прицепился.

Я заметил, что она металась, и ее бурные движения вполне могли выдать какие-то артефакты на ленте. Но даже если нет – это все равно не похоже на типичную судорогу.

Главное, заметил я Леману, я навел припадок при помощи внушения. Нельзя внушить пациенту тонико-клонический припадок.

Леман взглянул на меня и сквозь зубы сказал, что, может, я и прав.

Очевидно же, сказал я, с чем мы имеем дело, и он высокомерно процитировал мне Джорджа Фишера – невролог, мол, никогда не должен использовать слова «очевидно» или «очевидный». Я сказал ему, что Джордж Фишер, скорее всего, имел в виду не любого невролога, а его лично.

Он спросил, неужели я думаю, после всего, с чем мы столкнулись, что они все просто притворяются.

Боже, дай мне сил.

Нет, сказал я. Я не это имею в виду. Мы оба осматривали пациенток, мы видели их симптомы. В профессиональной жизни мы видели немало симулянтов. Очевидно, что девочки искренне считают, что больны. Им страшно, им стыдно.

Я сказал Леману, что диагноз следует ставить с осторожностью именно поэтому: мы не хотим, чтобы девочки решили, будто мы обвиняем их во вранье. Обнаружил, что был бы не против, если бы меня поддержал в этом какой-нибудь психиатр. Последние времена настают.

Леман немного помолчал, потом повторил, что сообщит Рису о моем неэтичном поступке.

После этой угрозы мы молча согласились на перемирие и перешли к разговору о Диане. Оба решили, что пора использовать назогастральный зонд. Я попросил у него разрешения снова поговорить с ее матерью.

Он сказал, что он тоже может, но я ответил, что предпочел бы сам.

– Ага, – сказал он. – Потому что ты так роскошно управляешься с женщинами.

(Это вообще было что?)

Я, короче, разыскал мать Дианы и все ей сообщил со всей возможной деликатностью. Вставил зонд, не дожидаясь медсестры, все равно же я там был. Ужасно, что приходится это делать с семнадцатилетней девочкой.

Дж.

6

После ареста Мэтью интерес к делам школы вознесся до небес. Толпа журналистов у ворот увеличилась вдвое, а об аресте в субботу утром сообщали все газеты. Элинор надеялась, что Мэтью не дают прессу. Заголовки были убийственные. Она подумала: как он там справляется?

Поздним утром она не выдержала и пошла к мисс Кристи спросить, нет ли новостей.

– Полиция отпустила его, – сказала мисс Кристи. – По крайней мере, пока. Он сейчас в пансионе в Саутхейвене, залег на дно. Я послала к нему мисс Мортон, чтобы отдать его вещи. Конечно, он не может вернуться в школу, независимо от того, снимут ли обвинение. – Она посмотрела в глаза Элинор. – Простите, я знаю, что он ваш друг.

– Я не очень-то хорошо его знала, как выяснилось, – сказала Элинор. Тут ей пришла в голову новая мысль: – А вы знали, что он сидел в тюрьме?

– Разумеется, нет, – сказала мисс Кристи. – Мы, конечно, были в отчаянном положении, но не настолько же.