Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

– А что здесь?

– Сам не знаю. Но то, что скоро это начнется, точно.

– А разговаривать можно? – продолжил тихо шептать Филиппов.

– Не знаю. Ты ничего такого не видел?

– Чего? – сразу не понял вопроса Михаил.

– Значит, ничего.

– А-а-а, видел, видел, то ли птицу, то ли человека.

– Хм. А мне показалось – йети.

– Че-е-е?! – с испугу приподнялся Михаил.

– Все, Мишенька, начинается…

И куда делась белая ночь, которая еще и в начале июля молочным туманом растворяет черные чернила неба, об этом Михаилу не думалось. Он был заворожен падающими звездочками-метеорами, оставлявшими после себя в воздухе белые полосы. Луна огромным апельсином повисла над ними и завораживала своею красотой. И только хотел Филиппов что-то сказать своему товарищу, хватая его рукой за колено, но тут же почувствовал дуновение холодного, ледяного воздуха. Это было для него так неожиданно, что он даже не почувствовал, как сильно Чиж сжал его ладонь.

Озноб, дрожь тела, болевой прикус зубами нижней губы… Все это было внешними действиями, на которые он не обращал внимания, да и не мог, потому что внутреннее чувство было еще более неприятным. Ледяной холод, пронизывающий своими невидимыми стрелами тело, начал свое дело. В глотке сперло дыхание, только нос еще сопротивлялся льду, с огромным усилием вдыхая в себя остатки воздуха. Живот начало крутить, сердце «оторвавшись» от сосудов, падало вниз, в голове помутилось…

…Музыка варгана: «И-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у». – Она приходила из воздуха, как вьюга, как песня далекого ветра, оставшегося один на один с собой среди таежных болот. И его зов никто не слышит из братьев и сестер, и он, как волк, воет, прося эхо, чтобы его голос был донесен в самые дальние уголки болот и лесов.

2

Казацкая дружина, одетая в оленьи или лосиные шкуры, остановилась у болота. Прикрыв рукой глаза от ярких лучей солнца, один казак вытянулся в стременах и смотрел вдаль.

– Туда ушли, – громко сказал он. – Ниче-е-е, зима придет, нагоним.

Говорил он только один, другие смотрели то на него, то вдаль. Лошади низкие – с трудом удерживали людей на себе и, пытаясь вытащить из вязкого торфа ноги, раскачивали казаков на себе.

– Ладно! – крикнул старший и, развернувшись к казакам, гикнув, направил своего коня от болота.

Когда казаки скрылись за вершиной, куда вела дорога, из островка, поросшего кустарником, вылез человек и направился к Михаилу и Чижу. Но их он почему-то не видел. Это был Виктор, Виктор, но Филиппов не мог ни сказать ничего, ни вскрикнуть, ни шагнуть к человеку, из-за которого он пришел сюда. И более того, он себя вообще не видел, ни своих рук, ни ног, словно превратился в какую-то воздушную материю.

Виктор, скинув с себя куртку, стал на колени и, скатав, как ковер, зеленый мох, начал выбирать из-под него землю. Что удивительно, это был песок, а не торф, видно, нанес его сюда с той самой дороги, по которой уехали казаки.

Яма увеличивалась быстро, но была неглубокой. Вытащив с ее дна оленью шкуру, Виктор постелил ее рядом с собой и начал выкладывать на нее какие-то предметы. Его спина мешала рассмотреть эти вещи, и Михаил, как ни пытался, не мог сдвинуться ни вправо, ни влево, ни привстать. И только когда Воробьев встал на ноги, удивлению не было предела. На шкуре лежали какие-то литые из железа статуэтки – лягушка, медведь, птицы, сверху бубен. Под ними – панцирь, лук, стрелы.

Виктор смотрел на часы и на небо. Оно начало темнеть, а с ним все ярче и ярче стали вырисовываться очертания луны, как огромного темно-желтого шара. На землю стали сыпаться мириады метеоров. Что-то вокруг резко качнулось, дыхание стало захватывать, и сердце забилось внутри, словно молот о наковальню. И тяжесть, влезающая в голову, раздавливала все – череп, сознание. Михаил чувствовал это отчетливо…

3

Дрожа всем телом, Михаил потянул на себя куртку, лежавшую рядом, но дрожь в ногах, как и во всем теле, не унималась. Очень хотелось спать, но не удавалось – никак не мог согреться. А как только закрывал глаза, то Володя Чиж или Витька Воробьев тянулись к нему и пытались забрать у него куртку, которой Михаил укрывался. Но он не отдавал ее, крепко схватившись за рукав и воротник, натягивал ее на себя, на самый подбородок.

– Нет, нет, Володя, ты зря его туда потащил, можно было и с бугра понаблюдать за этим небесным представлением.

Голос говорящего Михаилу был хорошо знаком, но, как назло, никак не мог вспомнить, чей он.

– Там же под низом ледяная пробка. Я же тебе говорил.

– Ну, ты же меня туда водил, когда это начиналось, представление.

– О, нашел с чем сравнивать, ты-то у нас самый закаленный, – смеется. – А что осталось из настоек?

– Кедровки немножко, иван-чая с пол-литра, мед дикий.

– Ты его еще не выкинул? Зря, им и отравиться можно.

– Так я же живой.

– Володя, с этим делом не шутят.

– Ну откуда ты знаешь, что мед с клоповника собирали пчелы, а, оладь им в крылья?

– Я не знаю, что такое клоповник, а вот с багульника – так это точно они собирали этот нектар. А он такой же ядовитый для человека, как мухомор, сам знаешь.

– Тебя, может, и тошнило, но я вчера по капельке этой настоечки в чаек добавил, и все нормально.

– И Мишке?

– Так капельку! – протяжно провыл Чиж

– Ё-кэ-лэ-мэ-нэ, Володя. Так он не только простыл, да еще и отравился этой твоей капелькой. Ё-кэ-лэ-мэ-нэ.

– Вот, оладь тебе в рыло!

Михаил с трудом слушал ссору кого-то с Чижом. С кем же Чиж говорит? А как не хотелось вылезать из теплой куртки, чтобы узнать это!

Медведь лез на дерево. Животное было огромным и сильным. Его когти впивались в кору со скрежетом, зубы громко клацали, и он уже вот-вот своей пастью схватит его за ногу и перекусит. Но Михаил никак не мог залезть выше, что-то мешало ему. Скорее всего, это ветка, упершаяся ему в плечо. Да еще и какие-то муравьи лезут по его коже, да так больно кусаются, что выть хочется.

Михаил машет руками, сбивая муравьев с себя. А к ним еще добавились и пчелы. Гудят, жужжат и жалят, жалят его в руки, в ноги, а еще и этот медведь, лезущий снизу. Михаил оттолкнулся от дерева и полетел вниз…

– Миша, Миша, просыпайся, чаю нужно тебе попить, а то сгоришь.

Перед глазами было знакомое лицо, но никак не мог понять, кто это. Борода,