Боль других - Семен Борисович Ласкин

Сестры занесли раненого, и Кубланов облегченно вздохнул. Он глядел на дорогу, по которой быстрым шагом приближался взвод солдат. «Подмога, — повторял он. — Подмога».

Сестры — та, высокая, и другая, молодая, — застыли на крыльце. Несколько раненых присели на носилках. Коротышка майор склонил голову, избоченился — вот-вот закудахчет.

Кто-то из женщин крикнул:

— Мальчики, мальчики!

— Правое плечо вперед! — глухо донеслось с дороги.

Высокий щеголеватый сержант, в пилотке, сдвинутой прямо на бровь, шел по обочине, аккуратно выбирая сухие места.

Кубланов сплюнул от обиды, резко сбросил локти, так что тело шмякнулось на брезент, туго чмокнула вода, и брызги разлетелись по сторонам.

— Больно! — сказал он вслух.

Но и лежа на спине, он видел, как взвод — большая зеленая гусеница — поворачивает налево, медленно подтягивает свое тело, удаляется по дороге.

И тут Кубланов снова заметил высокую сестру. Она бежала по дороге, выдергивала ноги из грязи, заносила колени слишком высоко, перескакивала дальше. Казалось, сестра висит в воздухе, не может опуститься, а солдаты спешат, спешат, спешат, и расстояние между ними нарастает.

Сестра оглянулась.

Отпечатались в памяти усталое лицо, слипшиеся мокрые волосы и взгляд, в котором смешалось отчаяние и ожесточение.

И вдруг Кубланову показалось, что дерево качнулось над ним. Он сразу сообразил, что это кричат раненые, и он тоже кричит с ними.

Крик наполнил собою воздух, сгустил его, понесся по дороге и словно подстегнул сестру.

И когда он снова взглянул на дорогу, сестра стояла перед сержантом.

Коротко вскинулась рука, и глухой удар пощечины долетел до тополей.

Кубланов почувствовал невьносимую усталость.

А к госпиталю бежали новобранцы, и сзади — сержант с отпечатками ладони на щеке.

…Алексей Михайлович поднялся со скамейки, вышел на улицу. Он ненадолго задержался около надписи: «ГРАЖДАНЕ! ЭТА СТОРОНА… ОПАСНА…» Писали, видимо, торопливо — под буквами были черные потеки.

По тротуару в обнимку прошли парень и девушка, скользнули взглядом по надписи, не прочли.

В будке телефона-автомата хохотали трое мужчин, вырывали друг у друга трубку.

«Как же звали медсестру? — думал Алексей Михайлович. — Ту, маленькую, — Феня… А эту? Забыл. — Он улыбнулся. — А ведь я был влюблен в Феню. Первая неразделенная любовь… Да и на какую взаимность можно надеяться, когда ты прикован к постели, а вокруг здоровые мужики, им проще поговорить с ней, посмеяться, а ты только и можешь — чувствовать свою беспомощность…»

…Было ноябрьское утро сорок третьего года. Большой оранжевый диск взошел над окном, снежинки на переплетах рамы не липли друг к другу, как в оттепель, а взлетали при малейшем дуновении ветра.

В отделении объявили аврал. Сосед по койке, из выздоравливающих, плотный, мускулистый парень, скинув халат, махал молотком, заколачивал гвозди в приступке двери.

Феня стояла на подоконнике и двумя руками трясла форточку: задвижку заело.

— А ну, давай молоток, Васильев. Так нипочем не открыть, — крикнула она.

Парень поднялся. Феня дернула форточку, открыла настежь, засмеялась.

— Чего стоишь? Помоги слезть…

Васильев подошел вплотную, обхватил Фенины ноги, снял ее с окна.

— Пусти, — засмеялась она. — Пусти!

Но парень держал руку на груди Фени, а другой, обвив шею, притягивал к себе.

— Сейчас же отпусти! — крикнул Кубланов.

Приподнялся, стараясь дотянуться до Васильева, но только коснулся его локтя и упал на кровать.

Она ударила Васильева коленом в поддых, вырвалась и клубком перекатилась в другой угол.

— Кобёл!

— Лейтенанта надо! — хрипло засмеялся Васильев. — Интеллигентика?

— Интеллигентный человек всем нужен, — тихо сказали сзади.

В дверях стояла высокая сестра.

— А может, я влюблен? — сказал Васильев, гримасничая. — Тогда как? Научи? Опыта у тебя, наверно, больше моёво?

— Что ты о ней знаешь! — крикнула Феня.

Она бросилась к сестре, обхватила ее за талию и, тычась лицом в плечо, заплакала.

…Алексей Михайлович осмотрелся. Он опять был около того же школьного садика. Ходил по каким-то улицам и не заметил, как вернулся обратно. «Жаль, что я не уговорил секретаршу показать мне Ленинград. Не так остро чувствовал бы одиночество в незнакомом городе…»

В гостиницу он вернулся поздно. Долго лежал в кровати, раздумывая о завтрашней защите, полистал диссертацию и положил на место.

Снов не видел, но под утро словно бы оказался в большой госпитальной палате, на койке с деревянным щитом, специально приспособленным для раненных в позвоночник. «Осколок все-таки есть, — думал Алексей Михайлович, страдая от боли в спине. — Нужно сделать рентген и найти его. Кончится война — ведь не сумею работать. — Он с трудом повернулся и увидел соседа, накрытого простыней. — Что с ним? — спросил Алексей Михайлович, высвободил руку, потянулся за простыней, но она оказалась далеко, еще дальше, еще… — Сестра!» — закричал он, стараясь перебороть чувство холода.

Он сразу же проснулся, но продолжал думать о той ночи.

Летчика привезли к ним позже других — двое суток он находился в «шоковой».

Несколько раз в день хирурги останавливались около его койки, слушали через бинты легкие, переговаривались отрывочными непонятными фразами, и чем больше было непонятных слов, тем страшнее представлялась его судьба.

Летчик лежал на спине, уставившись неподвижным взглядом в одну точку, словно изучал коричневый потек на потолке.

Врачи выходили из палаты молча, а вскоре появлялась сестра.

Она шла мимо раненых, сутулясь, как и большинство очень высоких людей, и, расстелив салфетку на одеяле, садилась рядом.

— Нужно поесть, — говорила она так, словно ничего сейчас не происходило. — Уже пора…

Летчик сжимал губы, но сестра ждала, держала ложку до тех пор, пока он не уступал.

Кубланов не раз видел, как сестра появлялась среди ночи — летчик метался во сне, — поправляла одеяло, всматривалась в его лицо, точно пыталась что-то припомнить.

Боли у летчика прошли внезапно. Он изменился за один день, повеселел глазами и лежал успокоенный, тихий да все время удивленно косился на соседей, будто видел их впервые.

Вошла сестра.

— Поесть бы, — сказал летчик.

Она удивленно посмотрела на него, и вдруг куда-то поползла с лица привычная сдержанность, а ей на смену прямо с уголков глаз брызнули смешинки.

— Я вас знаю, — засмеялась она. — Вы ленинградец…

— Да, — кивнул летчик.

— С Охты, — сказала сестра.

— С Охты, — повторил летчик.

Она покачивала ложкой в воздухе — студила и, стараясь дать ему больше каши, без умолку говорила какие-то пустяки.

…Ночью Кубланову показалось, что его разбудили. Несколько секунд он лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину.

Из темноты выступала замысловатая тень, рельеф какого-то предмета.

Кубланов закрыл глаза, но тут же открыл их. Он узнал сестру. Она неподвижно сидела на койке летчика. От тяжести кроватная сетка глубоко провисла, и летчик,