Боль других - Семен Борисович Ласкин

Кося выползает из шалаша, оглядывается: дядя Сева и Александра Алексеевна уже скрылись. Около самого входа лежит Таськина записка. Кося зажимает ее в кулаке и что есть сил бросается к вокзалу.

От бега ёкает под ложечкой. Становится нечем дышать. Но он не останавливается, а лишь иногда переходит на шаг.

На перроне — никого. Кося разочарованно смотрит на зеленый огонек светофора.

Бумажка в кулаке стала совсем мокрой. Кося разворачивает Таськин «секрет» и тут же бросает его на рельсы.

Большими печатными буквами там выведено: «Ты дурак, Кося!»

Сестра

Секретарь директора института — девушка лет двадцати, веснушчатая, в очках, с прической узлом — деловито отвечала на вопросы посетителей.

Алексей Михайлович Кубланов стоял в стороне. Ему хотелось поблагодарить девушку за участие — она, пожалуй, оказалась единственным человеком, который помогал ему в эти дни.

— Лидия, директор у себя? — сказали сзади.

Высокая пожилая женщина ждала, когда ей ответят.

— У себя.

Женщина проверила прическу, провела ладонью над волосами и без стука вошла в кабинет.

— Кто это? — невольно спросил Алексей Михайлович и тут же пожалел: «Какая разница, кто заходит в кабинет директора! Завтра я последний день здесь…»

— Профессор французской литературы, — почему-то шепотом сказала девушка. — А что?

Алексей Михайлович смутился.

— Я ждал, когда вы освободитесь, — невпопад сказал он. — Хотел поблагодарить. Завтра защита диссертации, приходите. А сегодня вечером, представьте, даже не знаю, что делать…

Секретарша взглянула на него, не понимая, куда он клонит.

— Дело не в том, — густо покраснел Кубланов. — Спасибо за внимание.

— Пожалуйста, — сухо сказала секретарша.

Кубланов вышел на улицу. Неприятное ощущение от разговора не проходило.

Он взял такси. Водитель попался словоохотливый, но Алексей Михайлович всю дорогу до гостиницы «Октябрьская» молчал.

В вестибюле он передумал идти в номер. Все эти дни в Ленинграде были заполнены хлопотами, хождением в библиотеки, встречами — обычная предзащитная суета. Поэтому теперь, когда дела оказались закончены, он почувствовал томительную пустоту. «Нужно побродить по городу, — решил Кубланов. — До усталости. А то не заснешь…»

…Круглое здание метро напоминало гигантскую трансформаторную будку и было навязано площади.

Он пожалел, что уехал в Ленинград один, без жены. Десять лет они были вместе и ни разу не ездили порознь. Нет, не из ревности. Просто иначе им было бы скучно.

С Невского Алексей Михайлович свернул на какую-то улицу, а затем в переулок. На стене кирпичного неоштукатуренного дома черной краской от руки была выведена надпись: «ГРАЖДАНЕ! ЭТА СТОРОНА УЛИЦЫ НАИБОЛЕЕ ОПАСНА ВО ВРЕМЯ АРТОБСТРЕЛА».

Он механически перешел на другую сторону и только тогда остановился.

Почти сразу же в спине возникла боль, словно там повернулся осколок, но осколка не было — это давно подтвердил рентген, а боль все же появилась — стоило вспомнить о войне.

Невдалеке виднелось здание школы. От тротуара его отделял садик с ветвистыми тополями. Листва на деревьях была нежно-зеленая, почки только распустились, и высокие тополя из-за этого выглядели совсем юными. Алексей Михайлович зашел в сад, сел на скамейку. «В войну здесь был госпиталь, — подумал он, ожидая, когда станет легче. — Наш госпиталь тоже был в помещении школы. И тоже был маленький сад с тополями… Правда, тогда стояла не весна, а осень, и тополя казались не молодыми переростками, а беспомощными и старыми… И листьев на них оставалось немного, они опадали, и через ветви просвечивало так же, как сейчас, небо…»

Он отчетливо вспомнил тот день…

Эшелон много раз перегоняли с одного пути на другой, видимо, он кому-то мешал, и каждый раз, когда состав, пройдя немного, останавливался, в теплушке возникала тишина — что-то вроде надежды: не это ли конец мучительному пути?

Раненых торопливо выгружали: «подпирал» новый состав.

Долговязый, хромой железнодорожник, — наверное, из белобилетников, — подскакивая, носился от головного конца вагона к хвосту, размахивая какими-то бумагами.

Носилки ставили на эстакаду рядами, и лишь немногих сразу грузили в машины, пригнанные со строительства, с белыми — в цементе — бортами и дном.

Дорога до госпиталя была в ухабах, и когда машину подбрасывало, пыль, не успевшая осесть, вздымалась клубами.

Толчки причиняли острую боль. И Кубланов заставлял себя думать лишь о том, что эти минуты нужно пережить, перетерпеть, а впереди лазарет, теплое, сухое помещение, горячий, а может, и сладкий чай.

Желание побыть в тепле было настолько сильным, что он ощущал запах свежего белья, чувствовал прикосновение простыни. Простыня была накрахмалена, хрустела и гнулась, как серебряная бумажка с довоенных конфет.

Его положили под тополя, и сразу же пошел дождь.

Приемное отделение госпиталя не могло сразу принять поток раненых.

Он долго лежал под тополями, и хотя дождь едва моросил, тополя не укрывали и от такого.

Сестры носили тяжелораненых. Они делали это два часа назад на платформе, потом здесь — во дворе, но к госпиталю все еще ползли полуторки и трехтонки, и работе не было конца.

Кубланов лежал злой из-за своей беспомощности, из-за того, что коротышка майор петушком выкрикивает бог знает в который раз одну фразу: «Тяжелых под тополя!» — будто не видит, что тополя ни на что не годятся. «Нужно меньше думать о себе, — сказал он и прислушался к стонам соседа. — Ему еще хуже…»

Он видел, как осторожно, едва касаясь намокшей повязки, поглаживает сосед культяпки — одна покороче, другая длиннее — и что-то приговаривает.

— Ты чего? — спросил Кубланов.

— Они и к ночи не перетащат нас.

Раненый с ненавистью поглядывал на женщин в военных гимнастерках, без погон, в больших кирзовых сапогах.

Две, точно услышали его, остановились. Одна — высокая, немолодая, лицо бледное до мраморности, под глазами синие круги, другая — девчонка лет девятнадцати.

— Теперь ваша очередь у ног, — сказала немолодая.

Встала в изголовье, поправила прическу, провела ладонью по волосам, вздохнула и, согнувшись дугой, уцепилась за носилки.

— Лучше бы я в головах, — возразила молодая. — Вы-то с непривычки…

— Вот и надо привыкать.

Ее спина медленно распрямлялась. Вторая легко подняла свой конец — видимо, эта сторона весила немного — ног-то не было. Шагнули.

Шаг был нетвердый, неустойчивый. Носилки повело в сторону. Еще шаг… еще… пока не найдено равновесие.

Кубланов провожал их глазами, и, когда женщины подошли к крыльцу, крутому, со сломанной первой ступенькой, его сердце тревожно застучало: «Уронят. Не донесут…»

Несколько дней назад на передовой он видел, как рухнула в упряжке большая старая лошадь. Она шла в паре с маленькой молодой, покачивала головой и по-старушечьи шевелила губами, разговаривала с собой — жаловалась на