Боль других - Семен Борисович Ласкин

— Он всегда такой, — говорит Таська.

Анне Борисовне неудобно; она краснеет, качает головой: ах, Кося, Кося!

«Ну и пускай, — думает Кося, — пускай я плохой… Только она и сама может… Я же видел… вчера топчан выносила — не поморщилась».

Он поворачивается, — подставляя солнцу то один бок, то другой, то спину, иногда поглядывая на Таську и Ваву. Что ни говори, а со взрослыми неинтересно. Они ценят, когда ты молчишь, а если начинаешь разговаривать — злятся. А вот Таське с Вавой весело. Хохочут как угорелые. И шепчутся.

Таська. Может, скажем Коське?

Вава. Ни-ни.

Кося (хотя у него ноет под ложечкой). А мне и не нужно.

Таська. А может, скажем?

— Дети! — умоляет из кустов Леонид Павлович. — Дайте сосредоточиться. Заканчиваю статью о муравьях.

— Одни муравьи, — огрызается Таська. — Семья для него ничего не значит.

Она громко смеется и что-то шепчет Ваве.

— Ладно, — говорит Вава. — Выкладывай секрет Коське. Эй, ты, иди за секретом.

Ноги почти сами переносят Косю к Таськиному топчану. Вава смеется противно и не по-правдашнему: хи-хи-ха-хо! Кося наклоняется.

— Вымой уши, — говорит Таська.

Кося вздрагивает, вырывается из Таськиных рук и бежит к своей раскладушке. «Подлая! — думает он. — Я тоже что-нибудь устрою…»

А Вава прямо корчится на своем топчане. Подтянул колени к животу и кудахчет по-куриному: ко-ко-ко-хо-хо-хо! Противно!

— Извини, Кося, — говорит Таська довольно искренне. — Я пошутила.

Кося не поворачивается. В душе у него прямо паровой котел, хотя после извинения кипит чуть слабее.

— Можешь не подходить, — говорит Таська ласково. — Я и так скажу, мне не жалко. Пошутили — и все. Секрет зарыт под десятой сосной, если пойдешь по этой тропинке.

Кося молчит.

— Ну, как хочешь, — с обидой говорит она. — Ты шуток не понимаешь.

Кося не поворачивается. На лице у мамы тревога. Она все видела и теперь жалеет его. «Мама, мама, — думает Кося. — Не расстраивайся. Я и без них могу…» И он смеется неизвестно чему, вроде Вавки, но все же смеется.

Пока Таська и Вава обедают, Кося бежит поглядеть «секрет». Кто знает, что они там придумали? Может, важное? Его уже давно так и подмывает, так и гонит на эти поиски.

Третий час. Солнце перекатилось за другую сторону леса — теперь не так жарко.

Кося отсчитывает десятую сосну, несколько раз на четвереньках обходит вокруг нее, разгребая камушки и ржавые прошлогодние иглы, и все же находит записку. Под ложечкой ёкает. Кося оглядывается — никого! Хватает бумажку и отбегает в сторону. Ах, черт!

«Иди к синей даче. Ищи у калитки!»

Он все же бежит к синей даче. Это не так далеко. Минуты три хорошего бега. Подбегает к калитке и шарахается в сторону: на забор кидается огромная собачища. Она встает на задние лапы, а передними упирается в перекладину и лает.

— Бобик, Бобик, — говорит Кося ласково, потихонечку успокаиваясь. — Свои…

Он ногой осторожно разбрасывает камушки, нагибается, хватает записку и бежит.

«„Секрет“ у Большого камня на дороге».

Это уже становится интересным. Если поспешить, то можно успеть к Большому камню. А Таська молодец! Здорово запрятала записку.

Кося бежит к Большому камню и почти врезается головой в дядю Севу…

Впрочем, дядю Севу дядей Севой зовет только Таська. Кося никак его не зовет. Дядя Сева — художник-пейзажист и по личной инициативе Таськин учитель. Как-то Александра Алексеевна решила с ним посоветоваться по поводу Таськи, показала ее рисунки, и дядя Сева всплеснул руками. Да-да, это видела мама. Она позвала Косю и поставила Таську в пример. Вот, сказала мама, ты вечно на Тасю дуешься, а у нее талант.

Кося делается безразличным. Конечно, о секрете дяде Севе лучше не знать. Возьмет и проболтается.

— Куда бежишь, мой верный конь? — спрашивает дядя Сева. — Куда направил ты копыта?

Кося глядит под ноги, потому что мама не раз говорила, что ложь написана на его носу черными чернилами.

— Никуда.

Дядя Сева сердечно обнимает Косю и зачем-то ведет его в обратную сторону, через лес — к дому. Кося нервничает. Теперь наверняка не успеть к Большому камню: мама ждет обедать.

— Я тебя научу созерцать природу! — говорит дядя Сева.

Они идут по кочкам, по брусничным кустам, по черничным кустам, мимо знакомых полянок, мимо рослых мухоморов. Иногда дядя Сева останавливается и делает глубокий вдох носом. Потом глазами обводит вокруг и, ликуя, спрашивает:

— Хорошо?

— Хорошо, — соглашается Кося.

Наконец впереди возникает их дом. Дядя Сева выбирает место повыше и, приложив ладонь козырьком ко лбу, долго что-то изучает. Кося тоже смотрит вперед, но ничего, кроме Александры Алексеевны и Леонида Павловича, на дворе не видит.

— Одна из главных проблем в живописи, Кося, — объясняет дядя Сева, — проблема контура. Иначе — абрис. Многие это недооценивают, но не мы с тобой. Обрати внимание на свой дом…

— Вы стоите на муравейнике! — испуганно кричит Кося.

Дядю Севу точно сдувает ветром.

— У, черт! — ругается он. — Они, наверное, уже ползают…

Он торопливо стаскивает брюки и изо всех сил трясет их.

Кося чуть не плачет. Муравьиная куча разворочена. Он стоит над ней, как над свежей могилой, и шмыгает носом. А внизу! Нет, этого передать невозможно! «Лишь бы не заметил Леонид Павлович, — думает Кося. — Он такое не переживет».

Дядя Сева чиркает «молнией» на штанах и замирает: не ползут ли муравьи по нему.

— Мне пора обедать, — решительно говорит Кося.

— Да, — грустно соглашается дядя Сева. — Режим — основа здоровья.

Он протягивает Косе руку, благодарит за компанию, за помощь и затем до неудобного вежливо просит передать Александре Алексеевне, что вечером, если, конечно, у них будет желание и настроение, сумеет дать урок рисования.

— Сигнализация муравьев не очень простое дело, — объясняет Леонид Павлович, перекладывая авоську с картошкой из правой руки в левую. — Но мы подобрались и к этому секрету. Да! Если хочешь, я могу расшифровать, о чем говорят муравьи.

Кося смотрит на Леонида Павловича с обожанием. Хочет ли? Конечно, хочет. Он счастлив, что сумел перехватить Леонида Павловича на дороге. Дело в том, что Большой камень, под которым спрятана Таськина записка, лежит как раз на полпути между их дачей и овощным магазином, откуда и шел Леонид Павлович.

В записке, конечно, оказалась ерунда: «Иди к старому шалашу». Это уже делалось неинтересным. Кося сунул записку в карман и тут увидел Леонида Павловича, который, как всегда, шел погруженный в свои мысли. Кося пристроился сбоку и несколько минут ждал, пока Леонид Павлович заговорит.

— Поверь, это было непросто! Много дней я просидел около муравейника с биноклем. Зато радость