Аэротаник - Евгений Гузеев

флоте. Ничего страшного, все привыкли. Нет, кому-то надо было его в психушку запереть и уколами заколоть. Подумаешь, шишка партийная из области проезжал и с дуру свернул с дороги. Взял – и поехал туда, куда Костя флажками махнул. Теперь не узнать человека. Меня-то, спасибо партии, хоть не трогают, слава богу. Вот писать разрешили, карандаш химический выдали и бумагу. Держусь пока, соображаю. Грамотно даже получается. Но если ошибку найдешь, Паша, исправь, будь добр.

В общем, если бы не звонок видеотелефона, мы бы не смогли остановить свои страсти, особенно, подозреваю, Дана. Но этот, Тир, кто его только на свет родил, всю картину испортил. Конечно, надо было в секунду прибраться, одеться и сделать невинный вид. Потом, наконец, Дана встала перед экраном и включила телевизор (и видеотелефон одновременно). Появившийся Тир Тартир выглядел тоже явно не членом будущего коммунистического общества, а как-то иначе, будто растерян, расстроен и нерешителен.

– Дана! Ах, вы здесь, у вас дома? А наш гость?

– Федя… Э-э-э… Федор Тимофеевич… Он тоже здесь, где ж ему быть.

– Как это здесь? У вас? То есть с вами? Да, конечно, вы же не могли знать… Так, не успел… Ничего, ничего… Только я должен срочно подлететь к вам. Очень, очень важно.

Пока Тартир не появился, мы, уже успокоенные и пришедшие в себя, сели друг против друга. Сначала несколько минут молчали, всматриваясь в друг в друга. Странно, но после всего, что только недавно было с нами, с таким вот опозданием появилась какая-то стеснительность и нерешительность. Наконец, я заставил себя протянуть руки к Дане, и мы стали сидеть молча, прикасаясь друг к другу одинаково горячими ладонями. Наши мысли были об одном: что же будет дальше, неужели все на этом закончится. Как раз теперь это показалось невозможным.

– Тартир, наверно, все понял. – нарушил я молчание. – Или ему ГОВМО разъяснило это незапланированное развитие событий и его последствия. Втык, точно, получил от Карла Маркса. Видимо ни машина, ни Ильич, ни автор Капитала не смогли предусмотреть, что у вашего всенародного программирования есть изъяны. Придет сюда Тир, подозреваю, с милицейским нарядом, заберут нас, в разные тюрьмы посадят или в психбольницу отправят на перепрограммирование или изоляцию.

– Федя, это-то как раз и невозможно. Ситуация безвыходна не только для нас, но и для них. Ведь в этой системе нет милиции, нет армии, нет ни тюрем, ни лагерей. Некому этим заниматься. Я знаю, что машина даст какие-то рекомендации по созданию элементов защиты и предупреждения. Но ведь люди уже запрограммированы так, что не смогут нанести ни малейшего вреда друг другу, ощутить власть или силу, тем более применить ее. Изменить программу и перепрограммировать все общество в короткий срок – это невозможно, и это тоже пагубно. Хотя что-то было заранее предусмотрено. Лишь ограниченное число людей имело доступ к эксперименту, связанному с твоим, Федя, появлением здесь. Никто не мог предположить, что общение с незапрограммированным субъектом и определенное стечение обстоятельств может обладать таким деструктивным воздействием.

– Прости меня, Дана. От меня только несчастья одни. За тебя я очень боюсь. Я то – хрен с ним.

– Что же ты, дурачок, мелишь такое. Ведь я же нынче на седьмом небе. Ты понимаешь, что сейчас, в этом мире, только ты да я – два счастливых человека. Давеча я говорила, что у нас о счастье не знают ничего. А теперь кричать на весь мир готова: знаю, знаю, что это такое. Я знаю. Это я и есть – счастливый человек.

– Господи, – говорю, – ты прямо как из пьесы Островского. Откуда ж у тебя и «нынче» и «давеча» появились. У вас не читающих – и в речи такие словечки попадаются. Вот и Тир тоже, любитель дореполлюционных фраз.

– Ну, это его специально так подготовили. Но вообще слова ведь не отменены программой, во всяком случае далеко не все. Даже многие старые обороты используются в речи, но сейчас действительно, в голове моей крутятся какие-то новые или забытые фразы. Я же, Паша, в последние годы Советского того времени родилась и книжки в детстве старые читала. Только ничего почти об этом пока не помню, все стерто из памяти. Вот сейчас что-то начинает все больше и больше всплывать во мне. Кажется я и семью свою прежнюю скоро вспомню, подруг своих. Но туманно все пока и смутно в голове. Да и не до этих сейчас воспоминаний, я ведь все о тебе…, о нас с тобой думаю. Подожди-ка, сейчас, что-то опять пришло в голову…, а, что такое жо… жо… па? Кажется так?

– Ой, это как раз не важно. Потом объясню. Скажи лучше, что думаешь про Тира? Придет ведь скоро.

– У меня есть насчет него одно подозрение. Не знаю, может быть не права…

Я не стал допытываться, ну его. Опять замолчали, но ненадолго. В прихожей вдруг что-то задвигалось, какие-то звуки раздались, и тотчас в комнату вперся, не постучав, мерзавец этакий, робот Борис с докладом:

– К-нам-гость-к нам-гость-к нам-гость-ка-ки-е-при-нять-ме-ры?

Я хотел было сказать: гони его в шею, но сдержался. Тем более я здесь не хозяин. И вообще пока ведь ничего плохого Тартир мне вроде бы и не сделал, – стал я думать. А Дана уже покорно дала разрешение его впустить.

Через пять минут он предстал перед нами в своем новом, несколько странном виде. Мне показалось, что губы его стали более красными, а ресницы более черными. Покрасил, думаю, что ли. А где, интересно взял тушь и помаду, и, главное, зачем? Лицо, не смотря на краску, менялось на глазах, мышцы под кожей двигались как кроты под землей. Появившиеся мелкие морщинки одна за другой меняли свою конфигурацию. В глазах – полная растерянность и недоумение. Он переводил взгляд то на меня, то на Дану, зачем-то разводил руками, будто пришел к себе домой, а мебель всю кто-то спер, успел вынести, пока он ходил, например, за пивом в киоск.

– И до меня добралось… Вот-с, такие дела…

– Что добралось? – спрашиваем дуэтом.

– А вот, представьте, распрограммирование… Частичное, правда. Я то и готов идти на коррекцию, но… Не хочется, не могу… Есть причины.

Последние фразы он произнес всхлипывая.

– Ничего, ничего. Это так… Я сейчас успокоюсь. Вот видите – плачу. Это ли не признак распрограммированности? Но ведь это еще не все.

– А что еще? – спрашиваем в унисон.

– Ой, ну зачем же вы с вопросами-то. Ведь я ж отчасти под действие программы и врать не могу. Ах, не могу ни сказать, не могу, не могу…