Аэротаник - Евгений Гузеев

еще два дня назад я об этом не задумалась бы, так же как вы не смогли бы, наверно, представить себя инакомыслящим в своем обществе. Ведь даже и у вас большинством поддерживались решения правителей, какими бы они ни были – правители и их идеи. И без всяких там программирований и несмотря на убогое свое существование и прочие проблемы. А у нас-то все правильно, все проблемы решены. Члены нашего общества равны духовно, идеологически и просто физически… Знаете, Федя, а ведь ГОВМО планирует даже лица людей сделать одинаковыми – и все будут согласны и довольны. Так вот. Но как, видимо, неустойчива эта запрограммированность в нас, если появляется вдруг один такой, как вы – несовершенный, непредсказуемый, странный, заполненный всем тем, чего мы уже не знаем и не помним – и все, первые зачатки хаоса налицо, то есть я имею ввиду себя, свое поведение. И главное – вы мой муж… Кто ж, как не я, первой из всех ныне живущих сорвется… Вот вы о ребенке только что заговорили, а у меня тотчас сердце застучало, все в груди сжалось от чего-то. Не должно быть так, невозможно.

Как-то неожиданно, наверно опять синхронно, мы задремали. Не знаю, что видела Дана, но тот сон, который в предыдущую ночь оборвался, как бывало кинолента в клубе, я пережил теперь до конца, и это было, как наяву. Сон был цветной, а конец счастливый. Проснулся я на Земле, у меня в голове плыло от всего, испытанного мною за последние сутки, в том числе и от того, что произошло там под старой лодкой, укрывшей двух юных людей от грома и ливня, хоть и было это во сне. По лицу Даны было видно, что этой ночью она тоже видела сны и, наверно, непростые. Она прижимала к груди мною подаренный лунный камень. Удивление, блеск в глазах и взгляды, которые она бросала на меня, выдавали ее с головы до ног. Скорее всего при коммунизме сны мешали бы развитию и поэтому отменены программой. И попробуй-ка вдруг такое увидеть и почувствовать впервые. Ну, думаю, – мягкая посадка. Она уже чувствует и знает то, что никому здесь не доводится больше чувствовать и знать. А кому доводилось когда-то при старом режиме, ну старухе какой-нибудь, – все стерто из памяти напрочь. То ли еще будет.

На космодроме нас поджидал Тир Тартир, улыбаясь своей вежливой улыбочкой.

– Милостивый государь вы мой, Федор Тимофеевич. Жаль, очень жаль, что не составил вам компании там на Луне. Дела, знаете ответственные… Ну, другой раз… Не правда ли, для человека вашей эпохи поездочка эта весьма полезна и занимательна?

Ну, думаю, слава тебе, господи, его там только не хватило бы. А то б еще, не приведи господь, приснился бы в том сне каким-нибудь третьим персонажем, например, браконьером с динамитом или хозяином лодки, помешал бы гармонии… Да и там, на Луне, прекрасно обошлись без лишних поводырей. Тир, между прочим, покосился на Дану и как-то запнулся, потерял свое безупречное равновесие. Заметил, думаю, разницу.

– Ну, вы Дана Батьковна, я вижу, просветили нашего гостя, поразмышляли о преимуществах нашей коммунистической системы, об успехах и темпах строительства, об освоении космоса. Ведь люди-то теперь, – снова обращаясь ко мне, – сыты и одеты, живут в прекрасных условиях, работают и учатся, как им самим… то есть, согласно внутренним своим потребностям. Вот вы, Федор Тимофеевич, вернетесь вскоре в свою эпоху, о вас будут писать, весь мир узнает, и уже легче будет прорваться реполлюционному пламени в души народов, населяющих планету Земля. Поверьте – такое начнется, и все – в одночасье. И тогда…

В тот момент, когда он заикнулся о моем возвращении, вдруг произошло непредвиденное обстоятельство. У Даны на ресницах появился сначала блеск, потом влага, а затем вылезла крупная слеза. Набухнув, эта хрусталина рухнула вниз, и момент ее падения на пол совпал с паузой – послышался характерный звук. Тартир вытаращил глаза, открыл рот, но не договорил фразы. Посмотрев как-то рассеянно и на меня, и на Дану, он вдруг засуетился, куда-то заспешил, стал объяснять, что ему нужно в Кремль. Дана, незаметно смахнув оставшуюся влагу, спросила Тира, что нам необходимо делать.

– Ситуация, видите ли, друзья мои, изменилась. Нужно бы подкорректировать кое-что, получить дополнительные инструкции. Что-то я не пойму… Я собственно, как это не странно, в затруднении. Но наше ГОВМО задачу решит. С одной стороны, я не должен вас оставлять, но с другой стороны вынужден покинуть… э-э-э… В общем появлюсь, обязательно появлюсь, как только буду оснащен программой дальнейшего проведения эксперимента. А вы, мои подопечные, ну погуляйте, что ли, отдохните с дороги. Только, это… Пожалуй, ничего больше.

– Хорошо, товарищ Тартир, мы будем ждать от вас вестей.

Пройдя пять шагов, Тир вдруг остановился, повернулся опять в нашу сторону и произнес не своим, каким-то загробным голосом, ну будто человека в оборотня превратили:

– Нет, не пойду в ГОВМО. Мне нужно сначала в эту… в библиотеку.

Когда Тир, наконец, удалился в сторону таксолетной площадки, долго выделяясь в толпе своей какой-то неуверенной, не синхронной с общим движением походкой, Дана чуть призадумалась и вдруг спокойно так сказала:

– Тогда пойдемте домой. К себе домой. Вы же мой муж… Ой… Опять что-то не так?

– Нет, все нормально, – поспешил я ответить дрожащим голосом, – поехали, конечно.

Мы решили отправиться на метро. Или это уже было не метро, может как-то по-другому называлось, не спросил. Но тоже что-то подземное и длинное, только белое. Не было, правда, привычных вагонов, а лишь один сплошной змееобразный вагон, способный изгибаться на поворотах. Хотя змеей особо не назовешь – белый ведь, скорее другое существо, паразит, например, какой-нибудь… Но это ладно, не важно… На остановку мы попали, спустившись на великолепном лифте с металлическими зеркалами. В поезде этом народу было совсем ничего. Стояли по бокам уютные полиэтиленовые кресла. Когда входили, я попытался посмотреть, что там внизу платформы, но никаких колес или воздушной подушки не было видно – дно, в котором находился поезд было желобообразной формы, и поезд как бы висел в воздухе в этом желобе. Дана напомнила, что уже частично освоены некоторые основы практической антигравитации, и это используется часто в транспорте и строительстве. В вагоне висели светящиеся табло с картой метрополитена. Ну, это прямо паутина настоящая. У меня в сарае такая давно уже висит в углу. Я не трогаю. Говорят, это грех – пауков давить. В общем отъехали от космодрома и несемся по туннелю в сторону