Аэротаник - Евгений Гузеев

что художник этого добился, перешел какую-то черту, до которой и близко не могли подступиться наши художники и скульпторы, даже Мухина с Айвазовским. Живые лица – и все тут. В общем тут не объяснишь, видеть надо. И когда я внимательно пригляделся, то мне показалось, что с изображением что-то незаметное происходит. Через несколько минут вдруг померещилось, что профиль бабы вполне мог бы быть профилем Даны. Отошел на один шаг, чтобы сравнить и убедился еще больше в этом. А еще через минуту это уже стало явным: на портрете изображена именно Дана, и никто другой. Ну и мужской портрет… В общем, изумительным и непонятным было то, что вначале эти два профиля не были ни на кого похожи, но если в них всмотреться, то они как-то незаметно приобретали знакомые черты, то есть наши с Даной.

– Дана, – говорю, – Это ж вы, вылитая причем.

– Еще раньше мне говорил тоже самое мой муж. А знаете, что я заметила?

– Ну?

– Мужчина, изображенный здесь, похож на моего мужа… то есть и на вас. На одного из вас… Опять задача. Нет, нет, теперь я уверена, все-таки это вы. Тогда раньше что-то было не так, как сейчас…

Но я, скромный человек, тоже подумал, что именно на меня этот инопланетянин и похож – судьба, видно такая. При чем тут ее муж, если он, небось, ни любви, ни ласки не знает, и в банку, дурень этакий, полез по заданию ГОВМО без малейшего сомнения и чувства ревности. Взял и неизвестно на кого жену оставил. Вот дурень. Ревность скорее во мне проснулась, получается, а ему там в спирте хоть бы что. Хотя спирт, конечно… Нет, про спирт это я так, случайно подумал. В чем там его энергетическое поле хранится до поры до времени, в общем-то я и не знаю, да и знать не хочу. Но ведь вот вернется, выгонит меня из своего привычного гнезда, и я обратно по туннелю в общежитие и в койку, поближе к пустой иностранной бутылке, а Дана постепенно выйдет из своей распрограммированности и…

– Нет, не хочу, не хочу я этого… – вдруг услышал я ее голос.

– Вы что, Дана, – испугался я, – мысли читаете мои?

– Разве я что-нибудь сказала? Нет, это я свои мысли вслух думаю. Хотя, странно… Простите… Что-то опять я… Ой, а ведь мы не можем больше оставаться здесь. И к кратеру Риччоли уже не поспеем.

– Да ничего, сверху на него уже полюбовались. Красавец, на всю жизнь запомню. Как услышу Джамайку по радио, сразу буду представлять, вспоминать.

– Но ведь вы можете наблюдать за Луной всегда, когда она видна на небе. Есть же и у вас… там… какие-то приборы увеличения, – сказала Дана и мне показалась, что на последних словах голос ее задрожал, будто она готова расплакаться.

– А ведь точно. Про телескоп я, конечно, не заикаюсь, но командирский бинокль раздобуду, кровь из носа. Только… это… Вы уже меня того… провожаете?

– Что вы, Федя, это я… не знаю, почему так сказала. Действительно, как же будет дальше? С вами, со мной, и потом мой муж… Где его место? Во мне уже будто две половины – одна гладкая – его, другая непонятная, неровная, непредсказуемая – ваша. Я не могу этого скрывать, не получается. И вдобавок все это грустно… Но есть еще что-то, и это сильнее грусти. А что – не понимаю. Если уж суждено… Если вдруг все вернется на свои прежние места, через эту невидимую точку на Луне мы можем чувствовать друг друга, каждый раз в день полнолуния. Глядя на левый нижний сегмент спутника, где мы сейчас находимся, вы обязательно ее найдете и почувствуете меня, а я вас. И вы снова сможете меня разбудить. Поверьте, эта штука не простой кусок железа. Думаю в ближайшем будущем нас, живущих в этом времени, запрограммируют так, чтобы мы сознательно избегали этого места, обходили, проезжали мимо, забыли. Ведь я и раньше здесь была, но не могла понять, что со мной происходит. Только сейчас поняла…

– Что ж вы, милая Даночка, поняли?

– Не надо, Федя… Оставим этот разговор. Надо спешить. Мы ведь еще не сдвинулись с места. Садитесь же…

Да, думаю, уже научилась увиливать от ответов. Прогресс налицо. Может и врать научится в ближайшие несколько часов.

Возвращались мы по другой дороге, молча неслись, не останавливаясь, между лунными желтоватыми холмами и малыми кратерами, иногда объезжая их, иногда идя наперерез. Лунная пыль, я уже объяснял, не мешала, как там на земле, особенно у нас в деревне на дорогах. Долго казалось, что вот-вот окутает нас скоро облаком пыли, не отряхнешься, но иные физические законы нарушали эту привычную картину. Хотя иной раз после ненастной погоды и у нас не пылят дороги, но ведь это из-за влаги. А бывает и грязью так обрызгает какой-нибудь грузовик, что хоть номер записывай, да жалуйся в милицию в район. Ну, а здесь ни дождей нет, ни всяких там воздушных масс, ветра – этого тоже, понятно, не встречается. Вскоре мы достигли нашего кратера, но пришлось еще двигаться вдоль его края по наружной поверхности до того самого места, где утром мы со дна поднялись на поверхность Гримальди. Гримальди, Гримальди… А может это в честь деда Пушкина? Или нет, вру, того кажется Ганнибальди, что ли… Нет, уже не вспомнить. А раньше все знал, и стихов много помнил наизусть. Например: «Зима, крестьянин торжествуя… «. Как там дальше? «Я из лесу вышел, был сильный мороз». А уж песни – моя работа бывшая, перепето их с ребятами под мой баянчик тыщи.

Когда мы были уже на лунной станции, Баржо поджидал нас, вежливо улыбаясь, а ребята гуськом направлялись по коридору к месту старта. Учитель Дым Баржо, видимо, не сомневался, что мы появимся вовремя. Здесь, наверно, никто не опаздывает, чтобы не причинять волнения другим. У нас-то это сплошь и рядом, знай – опаздывают, а иной раз вообще не придут – жди их.

Перед стартом нам робот, выдал таблетки, чтобы спать всю дорогу. Я хотел было выплюнуть, настроение было такое. А потом все ж проглотил. А то вдруг Дана уснет, а я проворочаюсь всю ночь, башка потом разболится. А может разбужу ее своими запутанными мыслями. Вспомнил опять, что ни курить, ни выпить, даже пива, вроде все еще не тянет. Сели, устроились. Опять Дана сзади. Откинулся, глаза прикрыл, сижу. Ну, вначале понеслись по моим полушариям, как кони, мелькающие желтые холмы, черные дыры