Аэротаник - Евгений Гузеев

– Ой, извините, Федя, я вас своими думами отвлекаю от отдыха.

– Да нет, – говорю удивленно, – вроде это я вас тревожу своими.

– Ну, у нас, выходит, с вами синхронизация мыслей.

– Прямо как у клеток Ленина и Карла Маркса с машиной вашей главной – думающей. А скажите, Даночка… пока мы не уснули. Вот вы говорите, что ваша и наша – ваша прежняя – жизни такие разные, будто прошло ни каких-нибудь сорок с небольшим лет с тех пор, когда я существовал на свете, а словно нас отделяет по крайней мере 1000 лет или даже больше. То есть я верил всегда в технический прогресс, но чтобы все так быстро изменилось, особенно человек, этого никто у нас не предсказывал, даже Циолковский. Ведь есть же старые кинопленки или хотя бы книги, которые описывают прежнюю жизнь нашу, все эти страсти-мордасти, обычаи и традиции, все хорошее, ну и, конечно, несовершенства и проблемы всякие. Неужели это не вызывает у вас никаких чувств, желаний, или как ее… ностальгии этой самой, ну по прошлой жизни, что ли. Нас, советских людей, например, тоже иной раз тянет к той культуре, старой, дореволюционной. Грешим бывало такими нездоровыми желаниями.

– Действительно, Федя, мы имеем возможность читать ваши книги, но такой, как у вас, потребности в литературе, особенно в прежней, уже нет. И вообще, если хотите попытаться представить, то ваши истории – они будто сказки, где говорят по-человечески зайцы и медведи, звери одеваются в одежды, любят, спорят, шутят, строят себе избушки. Мы можем читать такие книги, но мы не можем относиться серьезно к тому, что там написано. Этого как бы нет, не существует, также, как невозможно встретить в лесу мышонка, играющего на скрипке, наряженного в черный фрак, да еще и поболтать с ним о том, о сем после концерта. И вот вы, скажем, охотник или работник зоопарка, которому дали две книжки. Одна, необходимая для работы о повадках животных и о прочих необходимых вещах, а другая – все эти, описанные в сказках кролики в очках, лягушки с зонтиками, ежики с книгами. Вроде и там зайцы, и здесь зайцы, но на работе вы ведь не будете с ними разговаривать, потому что так написано в сказках. Вы вообще как взрослый человек эту книгу может быть вовсе отложите в сторону, если она рассчитана на малышей, даже в нерабочее время не станете читать. Вам понадобится та другая книжка, научная. Вот так и нам ваша литература кажется такой будто детской, наивной, сказочной и неправдоподобной, куда мы хоть и заглядываем, но никак серьезно не воспринимаем, не учимся, не берем на вооружение. А ведь в настоящее время даже наших детей ваши книжки совсем не интересуют, они хотят учиться, познавать, идти вперед. Какие уж там зайцы.

– Прямо расизм какой-то, апартеид. Может и я вам кажусь говорящим каким-нибудь зверем, петухом, например.

– Ну уж вы-то, по-моему, добрый говорящий медведь, как минимум. Нет, просто, Федя, я пытаюсь вашими же примерами помочь разобраться в нас, не знаю понимаете ли, о чем я. Конечно, ни охотников, ни зоопарков давно нет. Животные есть в специальных зонах, но они изолированы, живут своей жизнью. Никому не приходит в голову их искать, видеть, пытаться погладить – нет такой потребности. Но… Но вот теперь, познакомившись с вами, я стала немного догадываться, чувствовать, что все это не обязательно правильно. Действительно, вдруг захотелось погладить котенка или щенка. Странно как… Много, видно, в нас заморожено, спрятано, нами забыто. Нет, мы вовсе не роботы. Такими нас сделать невозможно. Просто есть четкие границы, которые не пересечь, не получается и нет абсолютно желания этого делать. И кажется, что так все и должно быть, все замечательно, стабильно, правильно, нет проблем, поддерживается хорошее настроение. Но с другой стороны… Ведь все рухнет, если это начнется снова, то есть если исчезнут эти невидимые стены из нашего сознания… Возникнут хаос, смута. Может быть с меня, нарушителя границы, и начнется, как вы думаете?

– Да вы не бойтесь. Не так уж страшно узнать и почувствовать что-то новое или забытое, то, что другим нынче не дано. Живем же мы со всем этим, и ничего. Наоборот… Эх, хотел бы я, Даночка моя, вас за грибами сводить, на лошадке покатать, в хлев колхозный сводить – молочком парным побаловаться прямо из под коровы, или на лодочке покатать – проплыть до района, а по пути причалить, на пекарню заглянуть, горячего ржаного хлеба попросить… А как вместе сидеть бы у костра где-нибудь с деревенскими нашими, хоть на покосе, например, до красного солнца, до тумана и росы. Это я все о хорошем, много его, все на ум не придет, прожить надо. Да к сожалению и всякого плохого не меньше в нашей жизни, не раз наплачешься, до чего ж она непутевая. А как все сложишь – и худое, и доброе, – все одно – остается любовь да все то, что дорого, что светлое и радостное. Плохое хочется забыть, и как-то оно забывается, к счастью. А вот любая захудалая любовь, особенно первая, сидит в тебе всю жизнь, теплоту делает. И так глядишь, вроде счастливую жизнь, оказывается, прожил, когда неудачи и несчастья забылись напрочь. Хотя, может все и не так – каждый по себе судит. Разные люди бывают, разные судьбы, всякие настроения. Сейчас такое, а другой раз – плачешь, жизнь проклинаешь, вот оно как. А некоторые раны и вовсе не заживают, что с ними делать. Только кажется мне, не может счастливым стать человек, если все у него стенки эти ваши, если все гладко, когда иной, более тяжелой жизни не знал и не видел никогда хотя бы со стороны.

– Прошлый раз про радость говорили, а теперь вот счастье. Видно мы здесь про счастье вообще ничего не знаем. Что оно такое? А любовь, и ее значит нет?

– Так ведь дети и у вас рождаются, как же это без любви-то получается, милая моя?

– А так… Кто чувствует в себе это предназначение, данное ему программой, тот рожает, а кому-то более важным делом дано заниматься всю жизнь, ему он себя и посвящает. У меня вот нет детей, и не будет никогда…

– Как же это? Нет, погодите… Кто-то за вас уже заранее решил, и вы сами согласны на это?

– Действительно,