Аэротаник - Евгений Гузеев

В общем, на ваш, как говорится, суд. Влюбился я – это во-первых. И странно как-то влюбился, знаете ли. А во-вторых, ревную, сильно ревную. И к вам двоим, простите, господа, эти мои чувства как раз и относятся. Такова вот, судьи вы мои, ситуация сложилась. Господи, – вдруг взвыл он, – стыд-то какой. Вот и это тоже, видите, – стыдно, господа мои. Новое, забытое чувство – стыд. Надо бы молчать, затаиться, скрыть, а моя чрезмерная запрограммированная честность не дает мне этого сделать. На ваш суд, милостивые государи-государыни.

Я решил маленько попытаться спустить пары, успокоить гостя нашего, а то он вроде как бы не в себе, и говорю:

– Ну, вы, товарищ Тир, не расстраивайтесь. Все-таки Дана челвек замужний, как бы забронирована другому, получается. Вон как много девушек хороших повсюду.

Сам, правда, уже не понимаю, что говорю и чью бронь имею ввиду. А Тартир вдруг как-то гордо встрепенулся, дернулся головой назад и чуть в бок – едва об стенку не ударился – и решительно, только закрыв на время фразы глаза:

– Какая Дана, какие девушки? Это вас! Вас, ваше высокопревосходительство, Федор Тимофеевич, противный вы мой, люблю и ревную к этой… Ну вы же знаете, что это такое – любовь, ревность и тому подобное. Просыпаться в одной постели…

– То есть, как? Со мной, что ли? – спрашиваю недоумевая. – Тартарыч, ты чего? Ты это брось. Я ведь такого что-то не слыхал, чтобы мужик любил мужика так вот, не по-дружески, не по-братски, а… Хотя нет, слышал, что бывают такие… Но ведь у нас в СССР… Даже статья есть в законе, кажись. Наказание за муже… муже… Забыл слово. Не понимаю все равно, как это так…

– А что тут понимать, родимый вы мой, вишенка моя сладкая. Я ваш, сдаюсь в плен и повинуюсь.

– Да что мне, – говорю, – с тобой делать-то, воду возить тебе или кататься что ли?

– Ну вы уж сразу и кататься, – закокетничал Тир, опустив стыдливо накрашенные ресницы.

Тут Дана, отошла от шока или глубокого, скажем, удивления и вмешалась, наконец, в происходящее:

– Товарищ Дан, давайте оставим на время этот треугольный пассаж, лучше объясните нам, какие вы получили инструкции в Кремле, и что будет дальше?

– Да, да… Простите, Дана. Нужно держать себя в руках. Действительно, как говорится, шкуру спасать надо, а мы тут с вами все о любви, да о любви. Что я могу сказать… Дымит… Да-с, господа, дымит…

– Что, – спрашиваем, – дымит?

– ГОВМО дымит, товарищи вы мои разлюбезные. Дымит-с. Такие вот дела-с. И пахнет, представьте, как-то странно. Слишком серьезная задача. Клетки Ленина на терроре настаивают, Маркс предполагает, что утрясется, а машина молчит пока, жужжит только как-то странно. Нет, господа присяжные, синхронизации в нашем ГОВМЕ, э-э-э, в нашем ГОВМО, то есть.

А Дана заметила:

– Получается, что на коммунистической планете появилось уже три инакомыслящих, и это требует создания силовых и властных структур.

– Именно, именно, именно! Так ведь оно и есть. Господи, – воскликнул Тир, – что же это будет-то? Все тут скоро задымит, такое начнется. Пока не поздно, милые мои, сдаться – нам с Даной пере-программироваться, а вам, заинька мой, вернуться обратно… Что это я? Вернуться? Боже, как я смог такое предложить, и это теперь, когда я вас, бриллиантик мой, нашел, и глаза мои приоткрылись, увидели жизнь совсем по-другому. Я, право, в таком затруднении, что…

– Мне-то, – говорю, – что делать, может действительно порошок какой дадите, я, глядишь, и сгину тут же в обратном направлении? Хотя я сам-то считаю, что можно тихо сидеть, никому не мешать, делать вид, что поддерживаешь линию партии. Я вот беспартийным был всю жизнь, но ни одного худого слова про власть не сказал и всегда верил в торжество построения коммунизма. Хотя уж больно грустно становится, когда думаю, что потеряю…

Тут я спохватился, что при Тире на мои чувства к Дане не стоило бы намекать. Но мы успели такими влюбленными взглядами переброситься, что Тартир все понял и вскипел, будто вода в деревенской баньке, когда поддаешь ею на раскаленные камни. Он тут же стал, хватая все, что лежало под руками и брызгая слезами, бросать в мою сторону:

– Предатель! Изменник! Иуда!

А я что-то совсем уж обессилил от всех этих неожиданных сюрпризов, только руками прикрываюсь и на робота поглядываю. Думаю, чтой-то этот металлолом стоит, будто аршин проглотил. Вроде даже как будто улыбается рожей своей железной. Любая б жучка сейчас полезла бы хозяина защищать, так бы облаяла этого паршивца. Ну пришлось, короче, нам с Даной успокаивать Тира самим. Оба мы его маленько попридержали, а он поплакал и стал на время тихим. С Даной мы только переглядывались, а сказать что-либо друг другу не решались, по крайней мере при этом чокнутом. Но, чувствую, от всего этого ей не весело. Особенно, когда заговорили насчет капитуляции и моем возвращения в родные Палестины. Тут вдруг Тартир молча, ничего не говоря встает и с гордым видом направляется к выходу.

– Стой, – говорю, – ты куда? Что собираешься предпринимать?

– А я, извращенцы вы этакие несознательные, нерадивые, двоишники с кляксами проклятые, покидаю ваше развратное общество и ухожу добровольно на перепрограммирование.

– Ну и дуй отсюда. Отличник какой нашелся. Устроил тут погром. Чужая квартира, а он… Милицию бы вызвать, протокол составить.

– Неблагодарный. Что, думаешь, не могу себе вены вскрыть? Еще как могу. Любовь и измена и не такое с человеком могут сделать… О, боже, откуда это у меня? Нет, срочно пойду в ГОВМО, восстановлю программу и фигу вам покажу, вот. Так больше не может продолжаться. Какие там вены. Спасибо что отвергнул меня, мерзавец… проходимец… фанатик, то есть… фантик ты мой золотистый, ненаглядный, кровинушка, мотылек хрупкий, нежный… Прощай, скользкий и гадкий. Смейся, смейся же, паяц, над чужой любовью.

– Баба с возу – кобыле легче. Фу-у-у… – сказал я, когда захлопнулись за Тартиром автоматические двери.

– Он еще вернется, я знаю.

– Что, опять со своими слезами? Господи…

– Думаю, что нет. Но посмотрим…

– Как же мы будем продолжать? – говорю я Дане, а сам тихонько приближаюсь и беру за руки, обнимаю плечи.

– А как еще? Так вот и будем, пока ты здесь, а я рядом с тобой.

– Может нам забаррикадироваться и сидеть тут, не отходя от кассы?

– Вообще-то здесь нет замков, любой человек может прийти. Я все же думаю, ГОВМО не будет выходить за рамки задуманного эксперимента и попытается использовать того же Тартира для решения проблемы, предварительно проведя соответствующее перепрограммирование. Конечно глупо было подавать надежду, но если бы