Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

явно прибеднялась и в дальнейших своих словах дала понять, что ей было бы приятней, если бы с просьбой о помощи обратилась сама Гаухар. Небось, Гаухар в самую трудную свою минуту побежала за советом к Бибинур. Конечно, умишко Забиры уместится в скорлупе воробьиного яйца, но ведь она любит Гаухар не меньше, чем Бибинур.

Гостья, кажется, поняла, на что обиделась Забира, осторожно ответила:

– Всё это так, но сердиться на Гаухар не надо. Когда у человека голова пошла кругом, он ищет опору где-то вдали, не замечая, что можно опереться о плечо соседа…

Бибинур собиралась ещё что-то сказать, но тут Гаухар принесла и поставила на стол закуски, какие нашлись в доме.

– Угощайся, Бибинур. Когда закусишь, и слова в беседе появляются приятные, – потчевала тётушка Забира.

Бибинур улыбнулась.

– Что и говорить, при таком угощении язык найдёт сколько угодно умных слов.

– Э, Бибинур, вкусного не бывает много. А вот когда в обрез, оно больше ценится. Если б вкусное валялось под ногами, его и не подбирал бы никто.

В другое время Гаухар приняла бы участие в этой добродушной пикировке, а сейчас она толком и не слышала, о чём говорят. Сидела молчаливая, потупясь, к еде не прикоснулась и чай не пила. Иной раз поднимала голову и, прищурясь, смотрела сквозь листья комнатных цветов куда-то в дальний угол. Что она видела там? О чём думала сейчас? Лицо застывшее, хоть бы глазом моргнула. Догадывалась, наверно: когда выходила на кухню, здесь, в горнице, две пожилые женщины говорили о её судьбе. Возможно, думает сейчас, как обязана она людям, помогающим ей в трудный час.

Чай выпит, скромные закуски тоже не оставлены без внимания. Пожелав гостеприимным хозяевам спокойной ночи, Бибинур отправилась домой. А Гаухар, как заворожённая, всё ещё сидела среди горшков с цветами без движения, как бы прислушиваясь к бушеванию снежного бурана за окном. Порой она хмурила брови, и тогда лицо её становилось ещё более отчуждённым. «Брось думать о Джагфаре, забудь о нём», – не раз повторила ей Бибинур-апа. Ну как тут не будешь думать! Ведь он назвал её чёрной змеёй! За что?! Как мог Джагфар сказать такое?.. Его ли это слова?..

Тётушка Забира убрала со стола, на кухне перемыла и вытерла посуду, прислонившись спиной к печке, села на табурет, слушала шум непогоды. Кажется, буран всё усиливается. Дом старый, до рассвета всё тепло выдует. Давно бы пора его заново проконопатить. Да разве это по силам женщине? Надо бы подыскать мастера. И опять же – где и за какие деньги достать пакли? Много забот у тётушки Забиры. Теперь ещё надо думать о Гаухар. Горе может свалить любого силача, а тут – молодая одинокая женщина. Люди разные, и горе у них разное. Вот у Забиры и Бибинур счастье ушло туда, откуда уже не возвращаются. Сколько ни вздыхай, ни плачь, хоть головой о камень бейся, ничего не изменится. Терпи и ничего не жди. А чтоб горе не сожрало тебя окончательно, занимайся делом… Это ясно – у Гаухар действительно тяжёлое положение. Но ведь счастье её не окончательно потеряно. Велики ли её годы! Настанет время – утихнут бураны, снова засияет солнце. Не следовало бы ей так убиваться. Работа у неё хорошая, нужная людям. Насколько понимает Забира, учительнице не пристало быть мрачной, учить детей надо с ясным лицом. Значит, не вешай голову. Если слишком убиваешься, только шайтана радуешь.

В горнице у окна сидит задумчивая Гаухар. В кухне греется около печки Забира. Она не только о себе думает. Вот Забира прислушивается: что там, в горнице? Нет, ничего не слыхать. Всё заглушает визг снежного бурана. Интересно, что там делает Гаухар? О господи, всё ещё сидит за столом! Тётушка Забира со вздохом поднимается с табурета, прихрамывая, входит в большую комнату. Остановившись рядом с Гаухар, мягко говорит:

– И древние старики, Гаухар, не могли передумать всех дум. Ты не давай воли своим чёрным мыслям.

Гаухар обняла её и, положив голову ей на грудь, беззвучно заплакала. Знать, переполнилась чаша терпения! Это на пользу, что плачет, – полегчает малость. Если человек без слёз глотает желчь, это очень горько.

Гаухар последний раз взахлёб, глубоко вздохнула. Постепенно стала успокаиваться, утёрла слёзы, – платок у неё весь промок.

– Вот как хорошо, – с доброй усмешкой сказала тётушка Забира. – А то чуть не утонула в слезах.

– Прости, тётушка Забира, я виновата перед тобой. Хоть и не сомневалась, что у тебя добрая душа, но горе своё не открывала полностью. Если обидела, прости…

– Не извиняйся передо мной, Гаухар. Хочешь – рассказывай, не хочешь – без того проживу. Ну, а если доверие окажешь мне – спасибо. В трудный час надо поддержать друг друга.

– Понимаю, тётушка Забира, понимаю!

– Не смущай меня, Гаухар, не нахваливай, будто какие-то там мудрые слова говорю. Я ведь что взбредёт на язык, то и брякну. А о твоих сердечных делах вот что скажу: развод мужа с женой дело хотя и житейское, но не простое. Тут можно потерять себя. Однако для того и дана тебе голова, чтобы держалась на плечах. Уронишь – никого не удивишь, только себя унизишь.

– Трудно переносить обиду, тётушка Забира. Ещё никто меня так не оскорблял.

– Плюнь ты на это. Гадкий человек не может унизить хорошего, ему сил не дано на это.

Гаухар с удивлением и благодарностью взглянула на тётушку Забиру, и ей стало как-то теплее. Оказывается, не следует скрывать от добрых людей свои тяжёлые переживания. Такие люди не роют ямы на твоём пути, а стараются переложить на собственные плечи часть твоего горя.

– Покойница мать, – продолжала Забира, – завещала мне: «Пойдёшь в одиночку – путь долгим покажется, особенно в гору. А вдвоём так и катишься, будто к лаптям приделаны колёсики…»

Эта размеренная, негромкая речь как бы убаюкивала Гаухар. Голова её стала клониться в дремоте, – уже много вечеров и ночей благодатный сон не слетал к изголовью Гаухар. Вдруг она вскинула голову, словно опомнилась:

– Тётушка Забира, время-то почти двенадцать часов!

– Вот и ложись, Гаухар. Устала небось, да и нездоровится. Сон – лучший лекарь. Я сейчас закончу уборку и тоже лягу.

На столике возле кровати Гаухар свет погас. Тётушка Забира недолго хлопотала на кухне, стараясь не греметь посудой. Вскоре и кухню скрыла темнота. В сон и в тишину погрузилась изба. И всё же за полночь Гаухар проснулась. Долго мучилась в каком-то полубреду и лишь перед рассветом опять забылась. Неожиданно услышала над собой голос тётушки Забиры:

– Вставай, Гаухар, в школу опоздаешь.

Гаухар