Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Напугала же ты меня!

– Нет, подумай, тётушка Забира, какое самомнение! Ну как же, артист! Все остальные должны смотреть на него снизу вверх.

– И всё же, Гаухар, не стоило бы так сразу поворачивать ему оглобли. Наверно, обиделся человек.

– Такие не умеют обижаться.

– О господи, Гаухар, ты же не дрова рубишь. Даже не смотришь, куда щепки летят.

Глаза тётушки Забиры искрились от удовольствия. Она горда поведением Гаухар. В то же время не может понять: откуда молодая женщина набралась смелости так разговаривать с солидным мужчиной?..

– Ой-ой, Гаухар, ну и отбрила ты его!

– По заслугам, тётушка Забира! Болтает о какой-то девушке, которая ходит за ним по пятам. А скорее всего прибежал за лёгкой добычей. Избалован, с жиру бесится!

Тётушка Забира всплеснула руками. Ей доводилось слышать, что артисты совращают женщин, но тому, что наговорила Гаухар о своём госте, Забира не могла поверить. Она с недоумением посмотрела на Гаухар: наверно, преувеличивает. А впрочем, чему удивляться? Ведь женщина едва успела оглядеться вокруг себя после тёмной ночи, а к ней мужчина в гости. Да ещё артист! До артистов ли ей! Вот она и сорвала на нём злость.

Но у Гаухар уже прошло возмущение. Она погрустнела, как-то сжалась. «Сейчас начнёт плакать», – со страхом подумала тётушка Забира.

Нет, Гаухар не заплакала, нашла в себе силы сдержаться. Только лицо и взгляд стали суровыми. Но недолго она оставалась мрачной. Вдруг сказала с усмешкой:

– Тётушка Забира, как этот кавалер затоптал нам пол. – Она приподняла низко свесившийся край скатерти. – Э, да и под столом тоже!

– У него подошва на ботинках в два пальца толщиной, да ещё с узорами. Ему очень хотелось похвалиться своими ботинками, а ты не смотрела… Сейчас подотру эту грязь, а завтра вымоем полы везде.

Тётушка Забира принесла из кухни тряпку, ведро с водой, принялась вытирать следы грязных ботинок Алчына.

Теперь в комнате у Гаухар и в кухне – гость и в кухне наследил – наведён порядок. На стенах горницы Гаухар повесила свои наиболее удачные рисунки, врезанные в рамки и застеклённые. Забире понравилось это, и она заявила:

– Что хочешь, то и переделывай в доме. Я вижу, рука у тебя лёгкая.

И Гаухар дала полную волю своим «лёгким рукам».

В занавешенном углу, служившем квартирантке спальней, стояла низенькая колченогая железная койка. Гаухар вынесла в сарайчик эту развалюху, купила никелированную кровать с железной сеткой, застланной тюфяком. Постель накрыла белым покрывалом с розовыми разводами, подушки украсила кружевными накидками. Потом появилась новая цветастая занавеска, отделявшая «боковушку» от горницы. При следующей получке был приобретён гардероб с большим зеркалом. Гаухар немедля освободила все свои чемоданы. Платья, висевшие на стене, укрытые газетами, она тоже разместила в гардеробе. Теперь в горнице не хватало только дивана. «Ладно, потерпим, будет и диван».

Всё это вдвойне радовало тётушку Забиру: значит, квартирантка решила прочно обосноваться. Лучшего и не надо одинокой старухе. Гаухар пришлась ей по душе: нос не задирает, не бранчлива, к домашней работе руки лежат, лишнего не требует, гостей табунами в дом не водит. Со своей стороны тётушка Забира тоже не надоедлива: без нужды не спрашивает о прошлой жизни постоялицы, ждёт случая, когда Гаухар сама заводит разговор об этом. И они зажили ещё дружнее.

9

Алчын Лукман уехал из Зелёного Берега, не дождавшись конца гастролей всей труппы.

Узнав об этом, Гаухар с досадой поморщилась. Конечно, она могла предположить, что Алчын уехал от огорчения, что его чувство не получило ответа. Это было бы благородно и для самого Лукмана, и лестно для Гаухар. Увы, причина была совсем прозаичной, даже пошлой – Алчын признался одному из своих коллег в труппе: ему приходится, попросту говоря, сбежать из боязни, что некая особа может скомпрометировать его. Задушевный приятель, конечно, выболтал чужую тайну другим своим, не менее задушевным приятелям, а те – кому придётся.

Вот и всё, что оставил после себя певец Алчын Лукман. И это после уверений и клятв в «безумной» любви к Гаухар!.. Невольно Гаухар вспомнила о Билале Шангараеве. Он не произносил клятв и не делал драматических жестов. Он просто был постоянен в своих признаниях. Уверял и сам верил, что семейная жизнь Гаухар с Джагфаром не прочна, что он, Билал, более надёжен и куда более искренне предан ей. Разумеется, ему не взбрела бы в голову подлая мысль воспользоваться трудным положением Гаухар, тогда как Лукман именно на это и рассчитывал.

Впрочем, не довольно ли ей копаться в этой глупой истории? Впереди так много нужных и неотложных дел, что Гаухар не по себе становится, как вспомнит, сколько сил и драгоценного времени бестолково потратила она из-за своих личных неурядиц.

* * *

Ей надо всерьёз заняться Акназаром Аралбаевым и девочкой Зилей. Как только Гаухар всеми помыслами и чувствами вновь вернулась в свой класс, ей стала ещё более заметна странная отчуждённость, возникшая между этими двумя учениками, ещё недавно связанными трогательной дружбой. Охлаждение шло от Акназара, на переменах он почему-то стал грубить, сторониться девочки, хотя продолжал сидеть с ней за одной партой. Оба они проявляли раньше незаурядные способности в учёбе, а сейчас словно бы в раздумье топчутся на месте, готовые склониться к тем мало радующим преподавателей «середнячкам», которых и отсталыми не назовёшь, и к передовикам не причислишь. По задаткам своим Акназар и Зиля были сердечными детьми, – как выяснилось случайно, это они ещё в начале учебного года подговорили совсем маленького парнишку «подбросить» в раскрытое окно Гаухар букет полевых цветов. И вот такая перемена. Чутьём Гаухар поняла: достаточно какого-либо резкого и неблагоприятного толчка извне – Акназар и Зиля могут сорваться и покатиться куда-то вниз. Надо принять меры, пока не поздно.

Она решила начать с Акназара. Из осторожно собранных сведений Гаухар знала – жизнь не балует мальчика: отец покинул семью ради другой женщины; мать, как водится в этих случаях, занята на работе; между тем подрастающий сын хотел бы чувствовать около себя родную направляющую руку. В своё время Акназар привязался было к учительнице Лямиге, но и её не стало. Возможно, мальчик искал внимания у новой преподавательницы, – не случайно однажды добрых полдня провёл с ней на берегу Камы, наблюдая, как она рисует. Акназару и самому нравилось рисовать, к тому же он был ещё любознателен, – о чём только он не расспрашивал учительницу в эти часы, проведённые вместе, и больше всего – о природе. Вдруг новая учительница почему-то перестала ходить на берег Камы