Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

…Сегодня она велела мальчику остаться после уроков. Он недоумённо взглянул на учительницу, чуть изменился в лице, но всё же ответил, как полагалось:

– Хорошо, Гаухар-апа, останусь.

Они сидят в пустом классе вдвоём: учительница – за своим столом, Акназар – за ближайшей партой. Гаухар не спешит начать разговор – собирается с мыслями, присматривается к смуглому худощавому мальчику. А он отводит глаза, колупает ногтем край парты.

– Не надо портить парту, – не повышая голоса, сказала Гаухар.

Он опустил руки, сел прямее.

Теперь послышалось что-то похожее на лёгкое царапанье в дверь. Чуть повернув голову, Гаухар видит: дверь не прикрыта пальца на два. Кто-то есть там, в коридоре. Вон и Акназар настороженно прислушался. «Может, Зиля любопытствует? – мелькнула мысль у Гаухар. – Узнала, что Акназара оставили после уроков, и сама по старой привычке осталась. Наверно, ей очень хочется войти в класс». Но Гаухар нужно побыть один на один с Акназаром. Присутствие третьего человека, хотя бы и Зили, помешает разговору. Она не поленилась встать и плотнее закрыть дверь.

– Акназар, – начала она, вернувшись к столу, – я давно хотела спросить тебя: ты ведь любишь рассматривать картины, рисунки?

Мальчик смутился, даже вздрогнул слегка; хотел подняться, как положено при вопросе учительницы, но Гаухар остановила:

– Можешь сидеть, ведь мы не на уроке. Я жду, Акназар, отвечай.

Помедлив, он сказал отрывисто:

– Не знаю…

– Чего ты не знаешь?

– Не знаю, люблю ли картины.

– Но ведь я помню – тебе и самому хотелось рисовать.

– Нет… Теперь не хочется.

Разговор плохо вязался. Но нельзя же кончать на этом. И Гаухар предложила почти наугад:

– Может быть, зайдём ко мне, посмотрим вместе мои рисунки?

Он согласился, – правда, без особой радости.

День был ясный, солнечный. Сугробы блестели, искрились, даже глазам больно. Уже за середину зимы перевалило. Но Гаухар сейчас не до того, чтобы думать о временах года.

По другой стороне улицы, делая вид, будто ничто её не интересует, идёт Зиля, широко размахивая маленьким портфельчиком.

Гаухар с улыбкой отвернулась, – пусть Зиля думает, что её тоже не заметили, – впрочем, улыбка была вызвана и мелькнувшим воспоминанием. Когда-то она вот так же возвращалась из школы, бездумно размахивая сумкой. И вдруг оступилась в яму, полную мартовской ледяной воды. Ноги вымокли до колен, в ботинках хлюпало. Неожиданно она услышала чей-то смех. За ближайшим плетнём прятались мальчишки, потешались забавным происшествием. Возможно, они и выкопали яму в рыхлом, тающем снегу, потом притаились за плетнём, дожидаясь зеваку-прохожего. Роняя злые слёзы, маленькая Гаухар погрозила озорникам кулаком.

– …Акназар, – обратилась учительница к своему спутнику, – может, пригласим и Зилю посмотреть на рисунки?

– Пусть она идёт своей дорогой, – сумрачно отозвался мальчик.

Они свернули в узкий переулок, потом через калитку вошли во двор. В сенцах гусиным крылом обмахнули с обуви снег. Всё же Акназар снял валенки на кухне. Тётушки Забиры не было дома. Это на руку Акназару, он побаивается Забиры: прошлой осенью по дороге в школу он угнал у неё гусей. Это было очень забавно: Акназар размахивал хворостиной, а гуси, гогоча, распустив крылья и вытянув шеи, бежали впереди него. Так и пригнал он гусей к самой школе. Вдруг из переулка вынырнула тётушка Забира. Акназар едва успел заскочить во двор школы. Забира погрозила ему пальцем: «Погоди у меня, бездельник!» В ответ Акназар повернулся к Забире и высунул язык. Ясно, что теперь в его расчёты не входило встречаться с тётушкой Забирой; можно только удивляться, как он набрался храбрости пойти с Гаухар.

Предложив гостю снять пальтишко и повесить на крючок, Гаухар на минуту скрылась за цветастой занавеской, отделявшей «боковушку» от горницы.

Через занавеску она спрашивала Акназара:

– Ты чем занимаешься дома, как только приходишь из школы?

– Положу портфель с учебниками и сейчас же бегу на улицу.

– А когда обедаешь?

– По-разному бывает, – уклончиво ответил Акназар.

Гаухар вернулась в горницу с кипой различных журналов, которые она обычно покупала в киосках. Акназар, задрав голову, разглядывал рисунки Гаухар, размещённые на стене. Всякое там было изображено: лесные поляны, берег реки, одинокие деревья, цветы. Акназар то косился украдкой на окно, то опять смотрел на рисунки. Вдруг спросил:

– Это вы всё здесь нарисовали, Гаухар-апа?

– Большинство – здесь, остальное – в Казани, там я жила раньше. – Помолчав, добавила многозначительно: – На том самом месте большинство нарисовано, где мы однажды были с тобой. Надеюсь, помнишь? – И внимательно посмотрела на Акназара.

Помнит ли он!.. Акназар вспыхнул, потом, словно стараясь что-то подавить в себе, нахмурился. Расчёт Гаухар оказался правильным. Конечно, мальчик не забыл о тех часах, которые так славно провёл на берегу реки вместе с учительницей. Никто ему не мешал тогда откровенничать, спрашивать, о чём хотелось. Такие встречи больше не повторялись. Вскоре учительницу будто подменили, какой-то чужой стала. Наверно, Акназару было обидно до боли переживать всё это.

И ещё в одном предположении не ошиблась Гаухар. Какой-нибудь час тому назад, в классе, Акназар говорил, что больше не любит смотреть картины и ему теперь не хочется рисовать. А сам чуть вошёл в комнату к ней, сейчас же начал разглядывать рисунки на стенах и расспрашивать, где они были нарисованы. Значит, неправду он сказал о себе. Но чем была вызвана эта ложь? Вероятно, всё той же жгучей обидой: «Ты перестала уделять мне внимание, и я не хочу больше рисовать».

«Сколько же пережил мальчик тяжёлых часов, а может, и дней, если в душе у него зародилось это тёмное, мстительное чувство?! Как могла я, учительница, допустить такое?!» Она не находила ни одного слова в оправдание себе. А тут ещё послышался голос Акназара:

– У этого дерева высохла верхушка, – должно быть, молния ударила?

Мальчик продолжал рассматривать рисунки на стенах комнаты. Он спрашивал о тополе под окнами казанской квартиры Гаухар, действительно поражённом молнией. Она хорошо помнит, как сказала Джагфару: «Ты сохнешь, как этот тополь!»

– Да, дерево обожгло молнией, – глухо проговорила Гаухар, изменившись в лице.

Некоторое время оба молчали. Акназар морщил лоб, что-то соображая. Вдруг лицо у него оживилось, глаза засияли.

– На берегу Камы… только не там, где мы были, а в другом месте, – торопливо говорил он. – Я покажу вам, Гаухар-апа, это место… Там стоит громадный дуб. Его тоже опалила молния. Но он не засох, только трещина осталась на стволе, да и та заросла. Очень красивый дуб, ему, наверно, пятьсот лет, – кряжистый, могучий. Вот нарисовали бы его.