Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– А разве вас я любил не по-настоящему? Ладно, не важно. Я сказал то, за чем приходил, и теперь уйду. Если когда-нибудь случится, что мы снова вместе окажемся в этих краях, возможно, мы еще увидимся, но в Лондоне – никогда. Прощайте, Лили. – И он протянул ей руку.

– Вы не будете дожидаться маменьки? – спросила Лили.

– Нет. Передайте ей мою любовь, и Белл тоже. Они всё поймут. Они будут знать, почему я ушел. Если когда-нибудь вам потребуется, чтобы кто-нибудь что-то для вас сделал, помните: я сделаю для вас что угодно.

И Джон пошел прочь, думая, что больше всего хотел бы ради нее подвергнуть Кросби экзекуции. Если бы только Кросби ее обидел – совершил в ее отношении какую-нибудь предсвадебную гнусность – и если б его, Джона, призвали за нее отомстить! Весь обратный путь к Гестуику он строил воздушные замки – и Лили Дейл не поблагодарила бы его за роль, которая ей в них отводилась.

Лили, оставшись одна, расплакалась. Она, безусловно, никак не обнадежила своего несчастного обожателя и держалась с ним так, что даже Кросби едва ли ее упрекнул бы, но теперь, когда Имс ушел, ее сердце потеплело к нему. Она чувствовала, что тоже его любит – не так, как любит Кросби, но все равно нежно, ласково и преданно. Если бы Кросби знал ее мысли в это время, они вряд ли ему понравились бы. Она расплакалась, затем поспешила в укромный уголок сада, где мать и Белл не увидят ее, когда вернутся.

Имс очень медленно шагал по дороге, покачивая тростью и пиная пыль. Его сердце было полно недавней сценой. Он ругал себя, что плохо сыграл свою роль, что был груб с Лили, что проявил эгоизм, признавшись ей в любви, и злился на нее за слова, что она любит Кросби больше всего остального мира. Разумеется, он знал, что она должна так любить жениха – по крайней мере, что так положено. И все же, думал Имс, Лили могла бы ему такого не говорить. «Сейчас она меня презирает, но может прийти время, когда она пожалеет, что не отвергла его». Что Кросби самовлюбленный негодяй, Джон нимало не сомневался. Он был уверен, что этот человек будет дурно обходиться с Лили и сделает ее несчастной. У него были некоторые сомнения, что Кросби на ней женится, и в этих сомнениях он черпал пусть слабое, но утешение. Если Кросби ее бросит и если ему, Джону, выпадет привилегия до смерти отлупить мерзавца, то мир будет не таким уж беспросветным. Все это, без сомнения, было очень жестоко по отношению к Лили – но разве Лили не была жестока с ним?

С такими мыслями Джон вышел на гестуикские луга. Границы графской собственности были четко обозначены, ибо здесь вдоль дороги начинались тенистые вязы и широкая дерновая полоса, одинаково удобная для всадников и пешеходов. Имс шагал теперь по траве, но от полноты чувств не замечал, что дорога переменилась, пока его не вывели из забытья крики на соседнем лугу и громкий бычий рев. Здесь, как знал Джон, пасся лучший графский скот, в том числе один бык, которого лорд Де Гест очень ценил и числил своим любимцем. Все в округе говорили, что бык злобный, однако лорд Де Гест частенько бахвалился, что с ним этот бык смирнехонек. «Мальчишки его дразнят, а мужчины почти что хуже мальчишек, – говорил граф, – но он никогда не тронет того, кто его не трогает». Полагаясь на собственное учение, граф приучил себя смотреть на этого быка как на большого, рогатого, невинного ягненка.

Имс вроде бы различил голос графа, и голос этот звучал напуганно. Затем бычий рев раздался очень громко и почти близко. Джон бросился к перелазу и, не думая, что делает, перескочил на другую сторону и сделал несколько шагов на луг.

– Эй! Эй! – кричал граф. – Сюда!

Дальнейшие его крики едва ли складывались в членораздельную речь, однако Имс понял, что граф зовет на помощь в бедственных обстоятельствах. Бык набегал на хозяина, словно намеревался поднять его сиятельство на рога, и всякий раз граф быстро отступал на несколько шагов, держась, впрочем, к противнику лицом и тыча тому в морду длинной жердиной. Однако, пятясь, он не мог отступать напрямик к перелазу, и велика была опасность, что бык прижмет его к живой изгороди. «Сюда! – кричал граф, мужественно отбиваясь, но явно не стремясь заслужить победные лавры единолично. – Сюда!» Тут он остановился, заорал на быка, потрясая жердиной, и замахал руками, надеясь припугнуть животное воинственными жестами.

Джонни Имс отважно бросился на помощь графу, как бросился бы на помощь любому крестьянину. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что в ту пору жизни он был отчаянным храбрецом. Джон боялся многого из того, чего бояться не след, но не страшился опасности и не дрожал за свою шкуру и кости. Когда Крэделл улизнул из дома на Бертон-Кресент, им двигал страх, что Лупекс его прибьет. Джон Имс в подобных обстоятельствах тоже предпочел бы сбежать, но по другой причине: он не хотел бы такого конфуза перед обитателями дома и очень живо воображал бы, как полисмен тащит его прочь с подбитым глазом и в порванном сюртуке. Здесь не было ни зрителей, ни готового возмутиться полисмена. Поэтому он кинулся на выручку графу, размахивая палкой и ревя на манер быка.

Когда животное увидело, как нечестно с ним обошлись: число врагов удвоилось, а к нему на помощь никто не спешит, – оно на мгновение замерло, оскорбленное подлостью человеческого рода, и, вскинув морду, ревом выразило небесам свое возмущение.

– Не подходите близко! – выговорил запыхавшийся граф. – Держитесь чуть в стороне! Бу! Бу! Пшел, пшел! – И он мужественно принялся тыкать жердиной, то и дело утирая лоб тыльной стороной ладони.

Покуда бык стоял, размышляя, не предпочесть ли бегство утолению ярости, Имс ринулся вперед, пытаясь ударить его между рогов. Граф, видя это, тоже сделал шаг вперед и почти попал жердиной быку в глаз. Однако таких измывательств животное не вынесло. Оно наклонило голову и помчалось сперва на Имса, затем с постыдной в быке нерешительностью чуть повернуло и наставило рога на другого противника, а в итоге пронеслось между ними, так что и граф, и Джон Имс на время оказались позади него.

– Теперь к перелазу, – сказал граф.

– Медленно, медленно, не бегите! – крикнул Джонни, в пылу схватки переходя на командный тон, какого никогда не позволил бы себе в других обстоятельствах.

Граф ничуть не оскорбился.

– Ладно, – сказал он,