Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Для ее глаз, для ее слуха, для ее сердца письмо было прекрасно. Наверное, нет в мире счастья более того, что чувствует девушка, когда получает любовное письмо, зная, что ей нечего стыдиться, – письмо, которое можно распечатать при отце и матери лишь с легкой краской законного смущения. А из всех любовных писем первое – самое сладостное! Любой оборот изучается пристально и читается самым благоприятным образом. Каждая фраза, которая очень скоро станет не более чем привычным оборотом, сейчас наделяется глубочайшим смыслом. Кросби закончил словами: «Да благословит тебя Бог». «И тебя», – прошептала Лили, прижимая листок к груди.

– Он пишет что-нибудь особенное? – спросила миссис Дейл.

– Да, маменька, тут все особенное.

– Но ничего для всеобщего сведения.

– Он передает тебе и Белл свою любовь.

– Мы очень ему признательны.

– И правильно. Еще он пишет, что, проезжая через Барчестер, пошел в церковь и что там служил дедушка леди Дубелло. Когда он приехал в замок Курси, леди Дубелло была там.

– Какое удивительное совпадение! – воскликнула миссис Дейл.

– Больше я тебе ни слова из письма не скажу, – проговорила Лили, сложила листок и убрала в карман. Однако в спальне она тут же достала его снова и перечла раз пять.

Это заняло все ее утро – это и очень искусное рукоделие, предназначенное в подарок мистеру Кросби. И тем не менее работы у нее было очень много, – во всяком случае, она намеревалась трудиться не покладая рук. Лили хотела, выйдя замуж, привезти в новый дом все необходимое, созданное ее рачительным усердием. Она объявила, что желает делать что-нибудь для будущего мужа, и не собиралась это откладывать. И она не позволила своим добрым намерениям испариться. Очень скоро Лили окружила себя задачами куда более трудными, чем вышивание домашних туфель, к которому приступила сразу после отъезда жениха. Миссис Дейл и Белл – хотя и посмеивались над ней ласково – трудились вместе с Лили, подолгу просиживая за шитьем, чтобы дом Кросби, когда их ангел вступит туда в качестве жены, не был лишен нужных вещей.

Однако на письмо совершенно необходимо было ответить. Великим грехом в глазах Лили было бы допустить, чтобы сегодняшняя почта ушла без ее письма в замок Курси, – и она не испытывала ни малейшего искушения ему поддаться. Так восхитительно было сесть за столик перед аккуратным письменным прибором, сознавая, что она берется за письмо, в котором ей и впрямь есть что сказать. До сих пор переписка Лили была малоинтересна. С матерью и сестрой она почти не расставалась, а друзьям ей обычно нечего было сказать по почте. Что занимательного могла Лили сообщить в Гестуик Мэри Имс? Когда она писала Джону Имсу и, обращаясь к нему «Дорогой Джон», сообщала, что маменька будет рада увидеть его за чаем в такой-то час, то придавала этому очень мало значения, хотя для адресата каждая такая записка становилась драгоценным сокровищем.

Теперь все было иначе. Глядя на слова «Дражайший Адольфус», Лили поразилась их значимости. «А четыре месяца назад я даже не слышала о нем», – сказала она себе почти в благоговейном страхе. Теперь же он ближе ей, чем даже сестра и мать! Лили припоминала, как смеялась над ним за глаза и называла его светским львом в тот день, когда он впервые заглянул в Малый дом, и как все равно безо всякой задней мысли старалась прихорошиться, идя на прогулку с этим лондонским чужаком. А нынче он не чужак, а самый родной ей человек.

Лили отложила перо, чтобы обо всем этом подумать – далеко не в первый раз, – затем торопливо продолжила писать, как будто боялась, что не успеет закончить к приходу почтальона. «Дражайший Адольфус, незачем говорить, как счастлива я была, когда сегодня утром принесли твое письмо». Однако я не стану приводить ее послание целиком. В жизни Лили не было происшествий, хотя бы таких, как встреча мистера Кросби с мистером Хардингом. Она не видела леди Дубелло, не беседовала с леди Александриной, о которой могла бы отозваться с похвалой. Имени Джона Имса она не упоминала, зная, что мистер Кросби его не жалует, да ей нечего было бы написать о Джоне Имсе, кроме уже сказанного. Он и впрямь обещал заглянуть в Оллингтон, однако к тому времени, когда Лили села за первое письмо Кросби, его визит еще не состоялся. Это было милое, честное письмо, полное заверений в вечной любви и безграничном доверии, с легкими шуточками по поводу великосветских особ в замке Курси; заканчивалось оно обещанием, что Лили будет счастлива и довольна, если сможет регулярно получать от милого письма и жить надеждой увидеться с ним на Рождество.

– Миссис Крамп, я ведь успела? – спросила она, входя на почту.

– Конечно. С запасом в полчаса. Почтальон еще не вышел из трактира. Опустите письмо в ящик, хорошо?

– А его там не забудут?

– Забудут? Вы когда-нибудь про такое слыхали? Если боитесь опускать его в ящик, забирайте его с собой, вот и все, мисс Лили.

И почтмейстерша вернулась к корыту со стиркой. Нрав у нее был сварливый, но, возможно, ее можно извинить. К ней являлись с личным визитом чуть ли не из-за каждого отправляемого письма, и за все хлопоты, как сама миссис Крамп с обидой говорила приятельницам, она получала «два пенса и фартинг в день – больше обуви стопчешь». Поскольку миссис Крамп никогда не выходила из дому – только раз в месяц в церковь, – ее слова про стоптанную обувь едва ли могли быть правдой.

Лили успела получить еще письмо и ответить на него до того, как Имс нанес в Оллингтон обещанный визит. Имс, как следует помнить, тоже состоял в переписке. Он ответил мисс Ропер и с тех пор терзался двумя страхами: меньшим страхом перед негодующим письмом Амелии и большим – что его милая нагрянет в Гестуик. Если это и впрямь случится, если она перед матерью и сестрой объявит себя его невестой, куда ему будет деваться? Однако Амелия пока не нагрянула и даже не ответила на его жестокое послание.

«Какой я осел, что трушу перед ней!» – говорил он себе, идя по Оллингтонской дороге под вязами Гестуикской усадьбы. Первый раз после возвращения домой Имс отправился в Оллингтон верхом, сверкая шпорами и возлагая определенные надежды на парадное платье и перчатки. Тогда он еще не знал о помолвке Лили. На сей раз Джонни двинулся пешком и, беря в прихожей палку и широкополую шляпу, не думал о своей внешности. Он быстро шагал