Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

у нас тут девок-то красивых да хозяйственных! Не упусти своё счастье! А то скоро все по городам разбегутся, одни старухи только и останутся. Так на всю жизнь бобылём и останешься, как Веня Длинный. Веня — это у нас тут мужик один есть. Не в себе. Он и родился таким, все надеялись, что вырастет, дак поумнеет. Хоть работу какую деревенскую справлять сможет. Нет, так полоумным всю жизнь и прожил. Причём чем старше становится, тем хуже. Теперь вон и памяти совсем не стало, не узнаёт никого. Лопочет всё что-то на своём языке, как иностранец, да на пальцах показывает. За такого-то кто пойдёт, кто себе на шею такой хомут надеть осмелится. Добро бы ещё, как мужик силу имел. А то сказывают наши, кто его в бане-то моет, что у него там и хозяйства-то только нужду справить. Вы уж простите, Вадим Альбертович, за подробности такие. У нас тут, в деревне, секретов нету, все всё друг про друга знают. Жалеют, конечно, Веню, и дров ему запасут на зиму, и в доме у него прибирают, и кормят. Конечно, потому как сам-то он ничего не может.

— Вот, Мария Васильевна, я и не хочу, чтобы за меня какая добрая да красивая из жалости только и пошла, чтобы обузой быть.

— Ой, Валерочка, да тебя-то что жалеть? Ты вон какой самостоятельный да хозяйственный. Он и картошку сажает, и морковку, и свёклу с капустой. И капусту сам солит. Сам воду на полив из колодца достаёт. И в баню наносит, и сам истопит. Представляете, каково? Ведро с места на место переставляет, пока до места не доберётся. Потом обратно таким же макаром. И дрова в дом так же.

— Так мне как иначе-то? Я уж с детства приспособился, так мне и не трудно совсем. Вот в лес бы сходил, да через ручей не перебраться: мостика там нет. Два бревна перекинуты с берега на берег и всё. Я было пробовал, но понял, что никак. Так и вернулся обратно. Да и тропка там неровная, особенно через болото.

— Да тебе любой грибов-то да ягод даст, зачем самому канителиться?

— Да у меня и грибы есть сушёные, и ягод всяких припасено. Наверное, больше, чем у Вас, Мария Васильевна.

— А поди и больше! Мне самой тоже в лес-то сбегать порой и времени нету. И по хозяйству дела, и на работе всякого хватает, да ещё вот парторгом выбрали, так совсем времени не осталось.

— Возьмите у меня клюквы или брусники. У меня много.

— Нет, Вы видали, а? Он же мне ещё и ягоды предлагает!

— А что тут такого? У Вас нету, а у меня — полно. Возьмите, Мария Васильевна. От чистого сердца предлагаю.

— Да знаю я, что от чистого сердца. Спасибо тебе, Валерочка, добрая ты душа! Есть у меня и клюква, и брусника. И морошки две банки варенья в подполе стоят.

— Тогда не знаю, что Вам и на гостинцы предложить.

— Да какие гостинцы, Валерочка? Это ты извини, что с пустыми руками к тебе пожаловала. Не то что не подумала, а на работе меня Вадим Альбертович застал, его и пошла провожать, а дом-то у меня, сам знаешь, в другой стороне.

— Извините, Валера, а что Вы сейчас читаете?

— Да что принесут, то и читаю. Но библиотекарь уже знает мои предпочтения, поэтому приносит то, что мне нравится. Недавно вот Фёдора Абрамова читал. Очень нравится. Прямо как про нашу деревню пишет. Читаю — и будто наших деревенских перед собой вижу. Мне про военные годы мама много рассказывала, как они тут жили. Вот читаю «Братья и сёстры», «Две зимы и три лета», «Пути-перепутья», «Дом» — и даже слёзы иногда на глаза наворачиваются. Ну, прямо про наших пишет. Я некоторых по маминым рассказам аж в лицо узнаю, до того точно описано. Хоть и не про нашу деревню, а про архангельскую. Бунина приносила «Тёмные аллеи». Как раз недавно в библиотеке появилась. Некоторые рассказы по два-три раза перечитывал, до того понравились. Очень душевные. «Митькина любовь», например. Вы читали Бунина?

Конечно, Вадим читал Бунина. И не только «Тёмные аллеи». У отца были ещё дореволюционные издания, но Вадим почему-то не захотел рассказывать об этом, чтобы не являть своё превосходство перед этим простым деревенским парнем, с детства обречённым передвигаться на самодельной каталке.

— Трагическая история, — сказал он.

— Вот я такого никак понять не могу. Чего ему не хватало? Ну, любил, ну, до безумия. Но ведь при этом и сам не ангелом был, если уж на то пошло. А тут получается, сам, что хочу, то и делаю, а вот ему девушки должны быть верными. Недавно у вас в редакции, говорят, парень тоже застрелился. Тоже из-за любви?

— Не знаю, — честно признался Вадим. — Мы в тот день утром с ним долго разговаривали, ни словом про любовь не обмолвился. Просто говорил, что жизнь не удалась, смысла не видит. Но про самоубийство даже никакого намёка не было. А через три часа и застрелился.

— Тоже не понимаю. Чего ему не хватало? Ноги-руки на месте, голова варит. Я читал его заметки, очень хорошо писал. По-доброму. Мало кто так хорошо пишет.

— Да, — согласился Вадим. — Хорошо писал, читалось легко. И рассказы у него тоже хорошие были. Вы их читали, только он под псевдонимом Саша Серый публиковался.

— А почему под псевдонимом? — поинтересовался Валерий.

— Не знаю. Может, не хотел, чтобы его корреспонденции про жизнь реальную и рассказы о жизни выдуманной читатели каким-то образом объединять могли. Может, и по другой какой причине, мы с ним об этом не говорили. Да, собственно, мы и знакомы были всего ничего. Я ведь сюда в район на практику недавно приехал. Из Ленинграда.

— Из Ленинграда, — задумчиво протянул Валерий. — Читал, что очень красивый город. В журналах фотографии видел. Вот бы побывать когда!

— Побываете ещё, — поддержал Вадим.

— Хорошо бы! Только куда я там без ног-то? Затопчут меня в толпе со своей каталкой. Да и в музеи, поди, с ней не пустят. Видел на фотографиях в журналах, какие там в музей очереди стоят. Кому мы там, инвалиды, нужны?

— Ну, тут Вы не правы! Знаете, какой у нас в Ленинграде народ душевный! Вас бы даже без очереди пустили.

— Нет, мне без очереди не надо. Я бы лучше, как все.

— Да уж, он у нас такой, гордый. Не хочет, чтобы его каким-то образом выделяли, чтобы жалели, — вставила Мария Васильевна.

— А чего меня жалеть? Здоровьем не обижен,