Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

ада на земле. Языки пламени уже лизали второй этаж, когда безмятежно спящие люди наконец проснулись. Изнутри донеслись отчаянные вопли и мат, проклятия, пронзительный женский визг.

Несчастные пытались выломать входную дверь или высадить окна – всё было тщетно. Хозяин дома, видимо, принимая меры против воров, вставил в оконные проёмы прочные железные решётки. Что касается обитой металлом входной двери, то люди Вагапова выполнили задание шефа – дверь изнутри открыть было невозможно.

Страх смерти придаёт человеку силы, о которых он раньше и не подозревал. Никому не хочется покидать этот мир раньше времени, борьба за жизнь идёт до последней минуты.

Вот кто-то изнутри вышиб оконную раму на втором этаже и, орудуя ломом, начал выламывать решётку. В ритмичных, мощных ударах чувствуется сноровка и недюжинная сила. Вот он уже проделал отверстие, достаточное для того, чтобы пролезть через решётку. Обернувшись назад, что-то крикнул, готовясь к прыжку.

Саит не глазами даже, а каким-то шестым чувством, каждой клеткой тела узнал своего врага. Узнал – и неожиданно растерялся. Хоть он и знал, что этот бандит всю жизнь сеял на земле только зло, что именно он был виноват в смерти Зульфии, но что-то похожее на жалость мешало ему спустить курок.

Саит почувствовал на своём плече руку Вагапова:

– Чего ты ждёшь? Уложи на месте!

Видно, почуяв нерешительность Санта, добавил:

– На нём кровь Зульфии. Стреляй!

При этих словах Саит почувствовал, что винтовка, зажатая в руках, словно стала в несколько раз легче. Он не торопясь взвёл курок, тщательно прицелился. Человек, выбравшийся через решётку, уже стоял на подоконнике. Саит явственно разглядел длинную белую майку, не заправленную в трусы, голые худые ноги, редкие белёсые волосы, глубоко ввалившиеся в глазницы, горящие глаза. Сомнений быть не могло – Северцев собственной персоной. Сайту на миг показалось, что тот его увидел и умоляюще крикнул что-то вроде: «Пощади, Христа ради!» Но тут перед глазами как наяву встало истерзанное тело Зульфии, покрытое сине-фиолетовыми пятнами синяков и ссадин.

Северцев уже взмахнул руками, собираясь прыгнуть вниз, но Саит – в тот миг это был не Саит Сакманов, а сам Иблис, принявший его обличье, – мягко нажал на курок. Остальное совершила винтовка. Слегка вздрогнув в его руках, она затихла, словно говоря: дело сделано.

Северцев, покачнувшись, рухнул вниз. Его место в оконном проёме тут же занял кто-то другой. Но было поздно – в тот же миг крыша дома рухнула. Крики стихли.

Саит вслушался в самого себя. Он внезапно обнаружил, что совершенно спокоен. Подняв голову, увидел висевшую над ним равнодушно взиравшую на всё луну, ощутил ночную прохладу и влажный ветерок с реки.

Замир молча взял из рук Санта винтовку, разобрал, сложил в кожаный футляр. Ещё раз окинул взглядом пожарище – не убежал ли кто? – потом, подобрав пустые канистры, своей тяжёлой величественной поступью неторопливо направился к машинам.

На горизонте забрезжил рассвет. Кажется, погода собирается перемениться к лучшему. «Кто рано встаёт, тому Бог даёт», – вспомнил Саит пословицу… Вот и поставлена точка ещё в одной главе книги под названием «Жизнь». Саит ещё не знает, что в сгоревшем доме вместе с Северцевым и его бандой погибла предавшая его Наиля-Нонна Орбакайте и их общая с Северцевым женщина – Римма. Он услышит об этом через несколько дней… О ком-то пожалеет… Но не раскается в содеянном…

А сейчас Саит чувствовал себя, как на кладбище после похорон. Неизвестно, сколько бы он ещё простоял, глядя на дымящиеся руины, если бы над ухом не раздался командный голос Вагапова:

– Наше дело сделано. Пошли по машинам. Пока не выедем из леса, идти след в след, а потом – как в море корабли… В разные стороны. Гали своей дорогой, Вали – своей…

1994–1995

Петля

1

Предчувствуя свой конец, осень заметалась пронзительными ветрами, захлестала дождями со снегом, задышала севером. Солнце – эта радость бытия, житница жизни – укрылось под тяжёлым одеялом туч.

Хозяином положения стал взбалмошный ветер – этот сорвавшийся с цепи кобель погоды.

Особенно яростно терзал он небольшую двухэтажную больницу, расположенную на самом краю города, подальше от шума и вони современной цивилизации. Давно перемонтированное здание стало лакомой добычей для разбушевавшегося ветрилы. Этот непутёвый лихой сын небес, похоже, нашёл-таки для себя забаву: то раскачивает и тащит почти до земли кусок жести с кровли, то, словно опомнившись и устыдившись, закинет злополучный кусок железа обратно. Потом делает два-три залихватских виража, любуясь сотворённым, и вновь накидывается на дребезжащую от страха жестянку, которой, видно, на роду суждено сегодня шмякнуться ржавым лбом своим в коченеющую грязь.

Да… Всё было известно, вернее, определено заранее: и осенняя, почти перламутровая вычурность дня, ноябрьская метаморфоза природы, все эти ветры-снега пополам со всхлипами, и оскорблённое в бессильной гордости солнце, надёжно задвинутое за тучи, и даже трусливо подобострастное виляние хвостом обречённого куска жести на крыше этой богом и людьми забытой больнички.

Да, всё было предопределено. И всё же душе было очень и очень неспокойно – и от этой звонкой агонии жестянки и от жутких завываний ветра, и от влаги колких снежинок… Словно в духовный разлом тяжело падали и растворялись двумя потоками мысли о бренности жизни, эфемерности существования, бессилии рода человеческого… и мысли о могуществе судьбы и вечности природы…

Главврача и его завхоза, конечно, не раз просили починить кровлю или хотя бы понадёжней укрепить кусок жести. За ответом, как водится, в карман не лезли:

– Денег нет!

– Гвоздей не дают!

– Других дел у вас мало? Пока не протекает же!

Лишь одного больного не волновали ни перепалки пациентов между собой и с врачами, ни завывания ветра, ни стуки жестянки на крыше. Не волновали, ибо вот уже третий месяц он ничего не слышал и не видел, и даже не знал, что жизнь его висит на волоске. Кажется, про таких тяжелораненых говорили: «Его жизнь находится на кончике острого кинжала».

Под укутавшими голову пластами марли что-то гудело, напоминая пчелиный улей. Тело, такое немощное, иссохшееся, жалко распластанное на ложе, напоминало осколки хрусталинок воды, упавших на мраморный пол.

Никто не вправе отнять у человека право борьбы за жизнь до последнего вздоха, даже за самый этот наипоследний вздох. Ещё в материнской утробе, прежде чем перережется пуповина, Всевышний вдыхает в нас дух жизни, дух сопротивления смерти. Больной, борющийся со смертельным недугом, может и не знать, что в последнем усилии схватки с Иблисом ему продолжает помогать заложенный ещё в материнской утробе дух