Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

созидания. И в этом извечном стремлении выжить и жить исчезают различия национальные, половые, возрастные, превращаются в ничто слава, щедрость, бедность или богатство. Теряют всякую силу права и обязанности. Три аршина земли, разинув ненасытную свою пасть, мигом уравнивают всех в правах. Всех, всех и ещё раз всех в этом, как выразился один не лишённый иронии поэт, лучшем из миров объединяет охота жить (даже не желание, а именно охота за жизнью), тяга ко всему живому, несогласие со смертью, нежелание отдавать ей своё дыхание… Урвать, запрятать, вцепиться в последний глоток воздуха, будто из него можно ещё выдуть вторую, такую сладкую, жизнь.

В просторной палате с двумя большими окнами лежит Сайт. Лежит один-одинёшенек, словно разбившийся о скалы лебедь. И днём и ночью у изголовья больного дежурит молоденькая женщина – смуглая, черноглазая, круглолицая, с чувственными губами и с такой тонкой талией, что её изгибы не сглаживаются и халатом. Не спуская с больного прекрасных своих глаз, она через каждые полчаса проверяет биение пульса, ласково кладёт на лоб пациента свою узкую, нежную ладонь. Лицо её от долгого сидения в палате побледнело и от этого выглядит ещё более привлекательным, утончённо-одухотворённым. Выражение её лица, каждый жест гибких рук, сочувственные вздохи, всё это говорит о глубоком её сострадании к больному, которому она готова даже, кажется, отдать часть своего здоровья. Когда она очень устаёт, её заменяют такие же молоденькие медсёстры в белоснежных халатах.

Впрочем, сиделка не одна в палате. У дверей на складном стульчике безмолвно сидит грузный мужчина с волосами ржавого цвета, рябой, с большими мохнатыми руками. Кожанка на нём была неопределённого цвета, с оттопыренными карманами. «Кожанка» внимательно наблюдает за каждым входящим и выходящим. Даже медсестёр, которых и подозревать в чём-то, кажется, смешно, он пронизывал всё тем же тяжёлым взглядом. Он, как породистый сторожевой пёс, обучен специальным навыкам и ни за что не изменит им. На ночь его заменяют такие же широкоплечие, внимательные, готовые ко всему неожиданному, бойцы.

Сегодня больному стало, кажется, чуть легче: он даже на мгновение проснулся. Какой-то уголок его памяти попытался встряхнуться. Наверное, он хотел узнать, что с ним, где находится.

Ощутив влагу на губах, он хотел открыть веки, но не смог: словно гири на них навесили. Тело не слушалось его, а наоборот, словно таяло, рассасываясь. На горизонте появилась сотканная из капелек крови тень Смерти. Сердце дрожало. В ушах звенело что-то вроде похоронного марша.

Наконец чуточку удалось приподнять эти ненавистные гири на веках, и в глазах тут же появился, нависая, какой-то чёрный, горячий, как уголь, шар. Хочется взять шар в руки, но и рук он не чувствует. Огненная волна от шара медленно плывёт на него, входит в него, жжёт. От страха и боли он застонал. Попробовал разлепить потрескавшиеся, опухшие, израненные губы. Ухо уловило человеческий голос.

– Саит Яруллович, вы проснулись? Постарайтесь открыть глаза. Сейчас дам вам водички.

Голос проникает в его сознание откуда-то издалека, из-за океана, из-за гор. Голос незнакомый, но ласковый, доброжелательным бальзамом ложащийся на раны. Кто же это говорит? Кажется, не Зульфия. Нет, это Зульфия, просто её голос немножко изменился.

– Зульфия! – Сайту кажется, что он зовёт достаточно громко. – Зульфия!

Ответа нет. Отчаянная попытка мобилизовать все свои артикуляционные возможности, увы, не оформилась в звучащее слово. Даже отшельник, годами проживающий на необитаемом острове и донельзя соскучившийся по человеческой речи, и тот не услыхал бы зова больного.

Сухой язык прилип к нёбу открытого рта, как это бывает в зубоврачебном кабинете. Сиделка, влившая в рот больному ложечку воды, заметила по судорожно-дрожащим губам, что пациент пытается что-то сказать или, вернее, кого-то позвать.

– Что вы говорите? Кого вам нужно? Успокойтесь!

После второй ложки воды горло у Сакманова наконец прочистилось, губы задвигались. Страшно боясь, что губы снова окаменеют, он поспешил на одном духу протолкнуть сквозь тяжёлые губы заветное имя: Зульфия… Кажется, на этот раз его поняли.

– Сейчас она придёт. Ну-ка, ещё ложечку этого небесного нектара. Во-от так. Вот и чудненько! Так дальше пойдёт – и, даст бог, вылечим вас. Не отдадим ангелу смерти.

Подняв голову Санта вместе с подушкой, поя его «нектаром», сиделка всё приговаривала, приговаривала, будто зажившаяся в глухом кишлаке старушка: «Нет у нас никого, чтобы вот так, зазря, в когти дадджала[6] отдать… Как это говорится?.. Лев не станет есть то, что останется от собаки… Остался жив от злых людей, а друзья тебе помогут…»

С каждым словом память его словно прояснялась. Он постарался вникнуть в смысл по-восточному витиеватой речи старухи: «Дадджал… Лев… Собака… Злые люди… Друзья…»

Слова не подчинялись сознанию, не хотели выстраиваться в стройную нить, подобно камешкам в тасбихе[7]. Стараясь напрячь всю волю, чтобы понять падавшие в его туманное сознание слова, он лишь измучился и снова впал в забытьё…

Сколько времени он лежал в беспамятстве знает, наверное, лишь бородатый страж у двери. Очнувшись во второй раз, больной почувствовал себя лучше. Гири на веках значительно «похудели». Саит явственно различал мужские и женские голоса.

– Он пробился через толщу смерти, словно травинка через асфальт. Двужильным оказался. А ведь я ломаного гроша за его жизнь не давал. Да… Живучий парень… Ну, если понадоблюсь, позовите.

Саит не видел, как врач наклонился к молоденькой сиделке, а затем быстро вышел из палаты.

Над Сайтом снова нависло тёмное солнце. Это солнце не было большим, и от него почему-то шёл не жар, а источался аромат, лёгкая теплота, тонкое благоухание жизни. Словно повеяло долгожданной прохладой. «Кто это? Что за богиня вдыхает в него жизнь? Его Зульфия? Запах, вкус, дух – её. Почему она молчит?»

Он попытался собраться с мыслями.

– Вот теперь открывайте глаза пошире. Пусть отступит вражеская темнота! Мы ещё должны жить долго-долго!

Саит встрепенулся – настолько, насколько подходил этот глагол к его немощному состоянию. Сначала взвилась искра его сознания, а потом в сердце, только что еле-еле трепыхавшееся, словно воткнули длинную иглу… Кто? Кто этот враг? Куда я должен отступать? Нужно бежать от него. Так нельзя… Что случилось со мной? Ничего не помню. Голова гудит, разламывается, раскалывается от какого-то дикого шума – словно взбесившийся слон топчет и крушит в магазине металлические, стеклянные, каменные изделия…

Оказывается, боль может быть красной и чёрной. На каждый глазной нерв капал расплавленный свинец. За что послал мне Бог такую боль, такую пытку. О Господи! Каждая клетка буквально напичкана болью. Нет, человек не способен вынести такую боль… Может, я уже не человек? Может, от