Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

добрый. Как в машину села, сразу почувствовала, что смеяться надо мной не будешь и поймёшь меня. Я тебе сразу правду сказала, ну, обманула и ограбила торгаша, умею рисковать. Потом бомжей не боюсь, не брезгливая, не пугливая, «девочка – шиворот-навыворот». Из кафе и от бани могла уехать, но осталась. Ты не осуждаешь, идёшь за мной, и я за тобой пойду, когда придумаешь что-нибудь стрёмное. Ты лежишь и спрашиваешь: зачем? А я не знаю, чем всё закончится и когда?! Хотя принеси мне фото, где ты молодой и красивый, интересно, я бабушке покажу.

VI

На реку приехали засветло, поставили палатку. Юра подробно объяснил, как они будут рыбачить бреднем. Ночь выдалась пасмурная, тихая и настолько тёмная, что двигаться можно было лишь наугад, ощупывая дно ногами. Полина не думала, представить себе не могла, что дно такое мерзкое. Она тащила левую палку бредня, ноги вязли в холодной тине и проваливались в ямы. Хуже были скользкие невидимые корни и коряги. Несколько раз она падала, футболка намокла. Полина утешала себя тем, что это спорт, испытание на силу и выносливость. В таких соревнованиях девочка раньше не участвовала, но сдаваться не собиралась. Юра бредил по правому глубокому берегу. Иногда он проваливался с головой, цеплялся за дно или пробовал грести правой рукой, в левой руке он держал свою клячу. Полина вышла на коровий водопой и, как договаривались, положила шест. Воздух был на удивление тёплым и ласковым.

Вдвоём они вытащили сетку на берег. Мотня оказалась пустой.

– Так часто бывает. Погода хорошая и нам ещё повезёт. – В голосе Петровича чувствовалась уверенность. Он ушёл к костру и принёс котелок с кашей.

– Это можно есть?

– Да, конечно, перловка с горохом и кукурузой рыбам нравится. Ты поднимись метров на пятьдесят выше по течению, лепи там типа пельмени и кидай их в воду для прикорма, а я пойду шуметь, рыбу пугать. Крупная рыба в ямах и под корягами сидит.

Второй заход оказался пустым. В третьем из мотни достали пару килограммов разной мелочи. В пятый раз попалась крупная щука. Юрий Петрович накрыл её сеткой ещё в воде, чтобы не выпрыгнула, и ухватил за жабры.

– Ветку дай, толщиной с карандаш и заточи её ножом.

– Большая рыба?

– Килограмма на три, осторожнее, она кусается. Зверюга солидная.

Полина взяла кукан с щукой. «Таких бы штук пять», – подумала она, и ночь стала ещё теплее.

– Сейчас бесполезно, на рассвете ещё пройдёмся, надо будет в пруду пошарить, – угадал её мысли Петрович.

С фонариками на лбу они на пару взялись за уху.

– Юра, давай я за рулём буду, а ты выпить, наверное, хочешь.

– У меня нет, я специально ничего не взял…

– В рюкзаке лежит, возьми, для тебя припасла.

Юра сунул руку в рюкзак и наткнулся на тяжёлую штуку, завёрнутую в лыжную шапку.

– А это что? – спросил он, хотя уже понял, что оружие, пистолет. – Газовый или травмат?

– Настоящий.

– Ты соображаешь, что творишь! Таскаешь эту штуку. Полиция найдёт, закатает за хранение, не тебя, так меня. Ещё и пару дел пришьют, и прощай Юрий Петрович, у меня же судимость, дай стакан. – Петрович выпил и надолго замолчал.

– Дедушкин это, дед его в девяностые приобрёл, до моего рождения, – неуверенно добавила Полина. – Я не боюсь, не думай. Я тебе доверилась, про пушку сразу рассказала, мы же – друзья, любовники. Мы здесь одни, наш костёр, фонарики, нас видно из темноты, мы на ладони, как мухи, пуф и нет. Деревенские могут накатить, лесные бомжи, волки… мало ли кто. – Фонарик Полины ослепил Петровича. Он отвернулся: – Помнишь, я тебе говорила, что видела мертвецов в астрале. Они вокруг, их тысячи, в темноте их тьма и все смотрят на нас серыми глазами и сказать ничего не могут, молчат, я их вижу и мне страшно.

Полина выключила свой фонарик.

– Не понял я. Рыба в астрале водится? – Юрий Петрович снял котелок с огня, разложил уху по железным мискам. – Так отчего у тебя дед умер?

– После, как его компаньоны обобрали, он создал новую фирму «Монолит-Девелопмент», но подняться не смог или не успел. Зама на фирме не было. Работал, не считаясь со временем и здоровьем. У него инфаркт, умер прямо за столом в кабинете поздно вечером. Лёг на стол, обхватил его руками и поэтому не упал. «Ему очень больно было, когда умирал, – бабушка сказала. – Большого начальника гордыня погубила». Такой диагноз ему бабушка поставила. Она, конечно, язва, но он её любил и заботился о ней.

В маленькой палатке было тесно и темно так, что можно было бы спать с открытыми глазами, но Полине спать не хотелось.

– Юра, у тебя глаза светятся, – сказала она.

– У тебя тоже.

– Я не понимаю.

– Что?

– Почему светятся, здесь темно.

– Видишь щель на входе, там луна, она отражает солнце, этот свет попадает нам в глаза. Солнце даже ночью освещает нас.

Полина замолчала. Юрий Петрович задумался. То, что он забыл уже навсегда, явилось ему в темноте, он вспомнил.

– Полина, ты просила фотографию, я принёс. Вот она.

Вспыхнул фонарик. Полина увидела знакомое лицо, чистое и прозрачное, как праздничное окно. На фото глаза Юры лучились первобытной радостью. Казалось, он был настолько счастлив, что немного смущался этого состояния, пытался скрыть его и от этого смотрелся глуповато.

– Здесь я чуть старше тебя, немного. Тогда я работал водителем на табачной фабрике, развозил сигареты и быстро въехал в систему. Мне грузили больше коробок, чем в накладной. На выезде охрана должна была проверять машину, пересчитывать коробки и сверять количество. С охраной я расплачивался сигаретами, блоками «Космоса» и «Аполлона», тогда они были в цене. Машину не проверяли, опускали верёвку, и я выезжал. Дополнительный груз сдавал на хитрый склад. Там мне платили деньги за каждую коробку. Жила – золотая. Денег – умотаться. Плюс у меня были хорошие сигареты, которыми я банчил среди друзей. Потом пришёл Андропов, начались показательные процессы. Меня загребли до кучи по воровской статье на три года.

Прибыл на зону, мне там швабру в руки. Я им говорю: «Нет, шнырём работать не буду». Старший был такой здоровый зэка, моего роста. Он мне как врежет. Я упал, быстро встал, началась у нас махаловка. И он меня уделал в хлам. Приполз на картонажный склад, там земляк с района чалился. Он меня бумагами закидал. День там лежу, два, никто не ищет, никому я не нужен. Через пару недель ожил, спрашиваю земляка: «Чего делать теперь?» Он говорит: «Берись