Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Аким застыл с широко открытыми глазами. Удивление быстро сменилось радостью, и он потянулся к всаднику, намереваясь стащить его с лошади. С поднятыми руками сам он напоминал рубаху, вывешенную для просушки возле вагончика трактористов. Верховой уклонился от объятий Акима, засмеялся, и его тонкое, затянутое ремнем с громадной желтой бляхой тело затряслось от смеха. Он пришпорил коня, пустив его галопом, и вскоре ночные тени поглотили и коня и всадника.

Над полем зависла густая, пронизанная луной, тишина.

«Слышь, Аким, что он сказал?» — спросил себя ошеломленно парень и зачем-то начал судорожно рыться в карманах. И вдруг с удивлением понял, что ищет зайца, которого поймал во сне. Взял бутылку с цуйкой, поднес ко рту, отхлебнул глоток. Долговязый, с обветренным сизоватым, как из кованого железа, лицом, он стоял на краю дороги, и ему чудилось, будто слышится шепот земли. Душный полынный запах обволакивал Акима. Радостно он кинулся было будить ребят, но вдруг понял, что он — отец, а играть с ребенком не умеет, и остановился как вкопанный. Мысль эта показалась ему странной и глупой. Однако, рожденная страхом, который живет в каждом человеке, холодная, болезненная и злая, она все больше овладевала им. Земля, освещенная луной, показалась Акиму заснеженной, и он вспоминал себя пятилетним ребенком с деревянными коньками в руках. Он вышел тогда покататься на льду пруда, но вдруг завьюжило, завыло, и он очутился в чистом поле. Потом всю зиму мальчик пролежал в чужом доме, у чужих стариков, которые нашли его на берегу реки, под обрывом. Он выздоровел, но лицо у него оказалось изуродованным, словно его обожгли известью. Мальчик не знал, чей он и откуда его принесло снежным бураном, и навсегда остался жить в неродной деревне.

— Бабушка, когда я буду опять красивым? — спросил он как-то старуху.

Дети не играли с пришлым мальчиком. Старик никогда не ласкал ребенка — было противно его изуродованное лицо.

— Скоро, скоро, мое золотце, — вздохнула старуха. — Помрет твоя тень, тогда ты и обернешься добрым молодцем. Господи милосердный, покарай его родителей-нехристей: не доглядели за мальцом, вот его и унес ветрище на чужбину!

Мальчик решил убить свою тень. Он швырял в нее камнями, топтал ногами. По вечерам, когда тени удлиняются, ребенок выходил за ворота, на дорогу, по его тени проезжали колеса телег, а соседские мальчишки хлестали ее хворостинами. Но тень оставалась целехонькой и невредимой. Однажды, стоя на обочине, он увидел приближающуюся машину-каток, которая сминала камни. Она переехала бы его тень, но вдруг стало жаль ее, и мальчик соступил от дороги. И тень осталась неразлучной с ним, делила его тоскливое, как горькая дойна, одиночество. Девушки избегали его. Женился он поздно, в тридцать лет, и вот теперь у него родился сын.

— Аким, мальчик, ты будешь звать меня по имени, — заговорил он с сыном. — И никаких «вы».

— Хорошо, как ты хочешь… — услышал Аким-старший ребячий голосок. — Давай играть, научи меня.

«Так твою, растак!» — ругнулся про себя Аким и пошел к бытовке, чтобы разбудить бригадира Мишу Позэ, у которого было двое детей. Он потряс его за плечо и зашептал:

— Миша… Слышь, Миша…

— Заприте покрепче дверь! — испуганно вскрикнул Миша, подскочив на постели и натянув одеяло до подбородка.

— Ты что, очумел? — обиделся Аким. — Своих не признаешь. Протри зенки.

— А, это ты, Аким, — сказал Миша, продолжая сидеть, привалившись спиной к стене. — Тьфу, ну и чертовщина мне приснилась. Бегу я по коридору, а за мной наш бухгалтер будто гонится. И вроде он полубык-получеловек, на пятки того и гляди наступит и метит в меня лемехом от плуга. Сколько сейчас времени?

— До утра далеко, спи, — сказал Аким и вышел из бытовки.

«Не стоило его будить, — подумал он. — Ну, что может сказать про детей человек, которому снятся дурацкие сны?! Обзавелся детьми, так припоминай по вечерам красивое. Листья, траву. Тогда и сны будут хорошие. Вот если я лягу сегодня ночью спать, то увижу дроф, да-да дроф…»

Аким пересек поле и стал неуклюже взбираться на угор. Карабкаясь по склону, он мечтал, впервые мечтал по-отцовскому. Будто идет он полем с Акимом-младшим. Дождь виснет густой сеткой, постукивает мелко и убаюкивающе по крыльям, которые простерли над ними двадцать дроф. Они с сыном идут в кромешной тьме, под частым ливнем, но им не холодно, озябли только ноги. Дрофы летят, не отставая ни на шаг, держат над ними навес из крыльев. Отец и сын идут, идут, и у них самих вырастают дрофьи крылья, и оба они взлетают в небо, к тучам…

Поднявшись на самую верхушку сглаженного ветрами косогора, Аким остановился. Прислушался к короткому треньканью колокольцев, подвешенных на шеи овец, что спали сейчас в загоне возле рощицы. Втянул ноздрями воздух, настоянный на запахе молока и навоза. Прислушался к переливчатым редким звукам и вдруг решился на что-то.

— Пасалак!.. Гогу!..

— Эгей, — прозвучал в ответ молодой голос. — Чего тебе?

— Держите псов, а то я без палки.

— Да нету их. Гогу в деревню собак с собой забрал. Сговорился с чьей-то кралей. Поди, третий вечер туда бегает и псов с собой уводит.

— А ты обработал бы его на кулачной фабрике. Он бы живо бегать перестал.

— Можешь побожиться? — хмыкнул плечистый коротышка Пасалак, выходя из-за колодезного сруба. — Ты что, Гогу не знаешь? Махнет кулачищем — как муху прихлопнет… Глянь, как вызвездило, — сказал он, запрокинув голову. — Звездищи — что тебе куски мамалыги, бери и ешь, только молочка подлей.

Аким присел на колодезный сруб.

— Послушай, Пасалак, — начал он, глядя на парня в упор. — Дело есть. Но смотри — никому ни гугу. Ставлю угощение. Вино. Красное.

— Насчет выпить я не дурак, лучше не дразни. Меньше четырех не принимаю, и пачкаться не стану.

— Идет, ставлю четыре.

— Накинь килограммчик азотного удобрения.

— На кой ляд оно тебе?

— Вино студить. Кинешь горсти две в ведро с водой,