Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— Есть, как же, прямо со льда, — ответил официант, вытирая стол салфеткой.

— Очень хорошо, давайте со льда!

Они пили очень холодное пиво из запотевших стаканов. Вода стукалась в деревянный подиум, подталкивая его из стороны в сторону.

После пива перешли к мороженому, сладостям и пирожным.

— Нет, нет, — отстранял Станемир руку Джилу, собиравшегося платить, — сегодня заказываю я. Что вы еще пожелаете? — шутливо спрашивал он у жены Джилу. Женщине нравилось церемонное обращение Станемира, она смеялась, закинув голову, так что виднелся блестящий ровный ряд зубов, глаза искрились весельем, в то время как она вела немой разговор с Джилу. Они переглядывались, и скрытая их беседа была совершенно незаметна и непонятна Станемиру.

Вскоре они вышли из ресторана и очутились перед тиром. Станемир тотчас же остановился: «О-оо! Сюда мы обязательно должны зайти. Ты хорошо стреляешь, Джилу? В армии я был неплохим стрелком. Но с тех пор прошло ого-го сколько времени… Девушка, — обратился он весело к той, что выдавала ружья и пульки, — дайте-ка и мне одно».

Вокруг него мгновенно столпились мальчишки. Станемир с первого раза попал в жестяную женщину, ярко разукрашенную в зеленый и красный цвета, та открыла объятья и издала пронзительный вскрик. Мальчишки зажали уши руками и радостно завопили. Тут же Станемир попал в колесо, которое вертелось потом полминуты. Еще он попал в красную точку, которая соединяла двух клоунов, моментально высунувших язык и принявшихся кланяться друг другу. При каждом его попадании жена Джилу пищала от восторга и хлопала в ладоши, Джилу ударял Станемира по спине и твердил:

— Да ты стрелок первого класса!

— А ты как думал, — по-ребячьи хвастался Станемир и, вновь прицелившись, снова попадал. Так он стрелял раз двадцать, пока ему самому не надоело это занятие. Наконец они покинули тир и увидели продавца с шарами. Прозрачные, разноцветные, огромные, шары плавали в воздухе над лотком.

— Товарищ, дайте нам, пожалуйста, самый красивый шар для дамы, — заказал Станемир.

— Погоди, погоди, — упрямо противился Джилу, отстраняя Станемира в сторону, — дай я заплачу, что ж я-то — здесь ни при чем?

— Ты стой себе смирно и не вмешивайся, дружище, — растолковывал ему Станемир, — ты ее муж, но сегодня у тебя нет права голоса. Сегодня я хочу дарить ей все. Вот, — советовал он жене Джилу, — бери этот голубой, он подойдет к твоему платью. Смотри, держи покрепче за нитку, не упусти, а то потом будешь плакать.

Женщина смеялась и отвечала:

— Ой, ну зачем это? Не стоит. Честное слово, вот придумал, зачем мне шар, я ребенок, что ли?

— Не только дети любят шары.

Так они гуляли вдоль озера, а затем Станемиру захотелось покататься в лодке. Взяли напрокат лодку и катались, пока совсем не стемнело и над водой не зажглись фонари. Джилу был за рулем, жена его сидела посередине и, опустив руку в воду, что-то напевала, а Станемир работал веслами. Когда подплыли к берегу, вокруг мерцали разноцветные фонари, а из ресторана доносилась веселая музыка. Все они чувствовали себя усталыми, но усталость эта была приятной, легкой. Сдав лодку, они прошли к опушке леса и, усевшись на траву, замолчали. Через какое-то время Джилу вдруг спросил:

— Станемир, ты только не обижайся на меня, я хочу спросить вот о чем: тебе действительно приятно с нами? Или ты просто притворялся?

Станемир ответил не сразу.

— Гляди, гляди, вон звезда падает… О чем ты меня спросил, Джилу? — произнес он задумчиво и, сорвав травинку, стал жевать ее.

— Да нет, ничего, — произнес Джилу, — я просто так…

— Ааа… Слышите, как растет трава? — спросил Станемир.

Поблескивали фонари, легко колыхалась вода, и казалось, что свет фонарей догоняет волны и не может догнать и что эта игра света и воды бесконечна. Кончалось воскресенье. Воскресенье, какого давно не было.

Перевод Л. Десятниковой под редакцией Ю. Воронцова.

Фэнуш Нягу

(р. 1932)

МОСТОК

Близилась полночь. Акиму снилось, будто он в поле, у жатки поломались ножи, и пять грабель вертятся вхолостую, как крылья ветряной мельницы. А на гладком подносе жатки прыгает, кувыркается толстый серый полевой заяц. Глаза косого, размером с дробинку, обведенные красной каемкой, влажно блестят на свежем воздухе. «Ага, издеваешься, — сказал Аким. — Ну, погоди, я тебе задам». Он взял веревку для вязки снопов, сделал петлю, размахнулся, ловко забросил ее. Заячью шею сжало будто ледяным кольцом, и серый повис в воздухе. «Погиб ты, братец. Нечего было свинью мне подкладывать», — злорадно сказал Аким и засунул зайца в карман. Косой забарабанил лапками прямо ему под ребро. Аким рассмеялся и прижал его локтем. Вдруг снова застучали ножи жатки, скашивая пшеничные стебли, а заодно и пласты молочно-белого света, стелющиеся над полем.

Аким проснулся. Глаза пощипывало от приснившегося полуденного солнца. Он с трудом стряхнул сон в предчувствии надвигающейся беды. «Чертов заяц, уж не стряслось ли чего ночью?» Рядом с ним на койках, завернувшись в одеяла, храпели ребята из тракторной бригады. Ошалевший от сна, Аким ухватился за кровать Миши Позэ, встал, шагнул на ступеньки бытовки, потом спустился вниз. В поле пахло майораном. Под лунным светом пшеничное поле волнами уплывало в ночь. Из застывшей мглы послышался приглушенный конский топот. Со сна ломило кости, и не успел Аким выйти на дорогу, чтобы взглянуть, откуда этот запоздалый путник, как тот уже въехал на полевой стан, разорвав плечом натянутые по веткам сливовых деревьев веревки, на которых вялились выпотрошенные рыбины.

— Тпру! — крикнул верховой, и его темно-гнедой с подпалинами конь сразу остановился, шумно всхрапнув.

Человек наклонился и вытащил удила из пасти коня.

— На кой дьявол вам столько рыбы? — спросил он с отвращением. — Диких кошек, что ли, приманиваете — на шкурки? На-ка, парень, держи, — и, не дожидаясь ответа, протянул Акиму бутылку цуйки,