Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— Да хорошо я себя чувствую, черт побери, — пробурчал сердито Джилу.

— Ну если хорошо, то привет. Дядя Тудор, вот маска, прошу. Передай сторожу, чтобы никому не разрешал подходить к шахте. В понедельник утром решим, как поступить с газопроводом. Надо будет залатать пробоину, газ выкачать насосом. А может, он и сам собой выйдет. Спокойной ночи!

Оставшись вчетвером, молчали. Лупаш пришел в сознание, но пока еще не мог понять, что случилось.

— Что это со мной? А? Что со мной?

— Да ничего с тобой, замолкни ты наконец! — огрызнулся Джилу.

Станемир медленно шагал в темноте по знакомой тропинке к своему бараку, сквозь щели которого струился слабый свет. «Наверно, «Ботвинник» вернулся, — подумал Станемир и долго смотрел на парившие в небе огромные молчаливые вагонетки. — Да, он и впрямь никогда меня ни о чем не просил, а я вечно прихожу ему на помощь, вечно делаю ему что-нибудь хорошее», — продолжил он мысленно разговор с Джилу.

— Товарищ Станемир, — сказал ему Джилу на том собрании, — я признаю, что вы частенько помогаете мне, выступаете на каждом собрании, когда обсуждается работа наших смен, и за это я вам благодарен. А вам, товарищи, — серьезно обратился он к сидящим перед ним рабочим, — я должен сознаться, что хоть я тоже бригадир, но до Станемира мне далеко, и работаю я хуже. Вот почему я радуюсь всякий раз, когда товарищ Станемир критически указывает мне на мои недостатки в работе и выступает с новыми предложениями, направленными на улучшение нашей производительности. Мне нечего обижаться на него, потому что он работает гораздо собраннее, лучше и квалификация у него куда выше моей, мне еще предстоит многому у него учиться. Скажите сами, зачем мне обижаться на критические замечания товарища Станемира, высказанные в мой адрес в вашем присутствии, он и раньше неоднократно высказывался в этом духе. Он и сам знает, что много раз критиковал меня, верно, товарищ Станемир?

— Вот это я понимаю, правильная реакция на критику, — произнес кто-то с места.

— Конечно, с чего мне обижаться, — вопрошающе простирал руки Джилу. — Потому что я работаю хуже? Или за то, что он поясняет мне, как работать быстрее и увеличить производительность, как это случилось последний раз, когда благодаря его советам мы дали на-гора на десять тонн земли больше? Вода не ждет, да и доменные печи ждать не станут! Ведь так?

Было уже поздно, когда они вышли после собрания на улицу. Джилу, раздвигая толпу своими широченными плечами, поспешил за Станемиром, который шел вместе с парнишкой лет шестнадцати-семнадцати — «Ботвинником», как того прозвали за любовь к шахматам, работал он у Станемира в бригаде и жил с ним в одном бараке. Джилу догнал их и намеренно грубо обратился к парню:

— Шел бы ты, друг, куда подальше и оставил бы нас вдвоем, есть у нас разговор!

— Ты зачем это с ним так грубо говоришь? Что ты к нему пристал, Джилу? Он идет со мной.

— Да я вовсе не куда подальше его послал, а просто предлагаю ему пойти погулять. Лады? Давай, «Ботвинник», пойди сыграй с кем-нибудь в шахматы, а?

— Я и правда обещал приятелю сыграть в клубе партию-другую, дядя Станемир, — сказал юноша. — Вы идите, вы ведь медленно ходите, а я вас потом догоню.

Станемир молча согласился и хмуро поглядел на Джилу:

— Ты его отправил, чтобы поговорить без свидетелей. Давай, выкладывай, что тебе.

Джилу молчал. Они медленно подымались вверх, к бараку, в котором жил Станемир. Джилу сам-то жил в противоположной стороне, на другом берегу реки. Наконец он заговорил о том, что ему, как видно, не давало покоя.

— Послушай, — начал он, — зачем ты мне все время «помогаешь», ни одного собрания не пропустишь, Станемир? Кто тебя просит такую помощь мне оказывать?

— Да никто меня не просит. Но делал это и буду делать.

— А зачем?

— Из чувства товарищества.

— Ах, товарищества! А я и не знал. Но если я не прошу тебя «помогать», постоянно критикуя меня на собраниях? Ты не слыхал притчу о том, как некто пытался из чувства товарищества разнять дерущихся приятелей, а те, поначалу дравшиеся в шутку, разозлились и всерьез отколотили того, кто их разнимал.

— Я такой притчи не слыхал.

— Зато сейчас услышал. Ты считаешь, что можешь меня поучать и критиковать, но не мешало бы тебе знать: за дело болею и я. И не хочу, чтобы меня кто-либо поучал, а в особенности ты.

— Я даже не стану на тебя обижаться, — медленно произнес Станемир. — Ты еще мало каши съел в таких делах, и тебе не вывести меня из себя. И, кроме того, почему же ты молчал на собрании, почему не обиделся на тех, кто там был, ведь они тоже критиковали тебя, то есть тоже «помогали» тебе?

— Они меня не очень-то критиковали, это только ты, умник, каким ты себя вообразил, решил мне помочь. Они не знают всех моих слабостей, а тебе они хорошо известны. Но вот что имей в виду: если не оставишь эту свою манеру «помогать» мне, то разозлюсь на тебя так, что тебе плохо придется, а ты знаешь, я умею быть злым.

— Ну и как же ты на меня разозлишься, Джилу?

— Брось допытываться, все равно не скажу. Гляди-ка, вот и «Ботвинник» не стал играть в шахматы, за нами поплелся. И не забывай, отшельник несчастный, оставь меня в покое, понял?!

— Не стану я ссориться с тобой, Джилу. Что бы ты ни говорил, меня не разозлишь…

И потянулись дни за днями: Джилу упрямо молчал в тех случаях, когда они случайно сталкивались со Станемиром. Только если кто-нибудь оказывался поблизости, то Джилу притворно бросал Станемиру пару официальных, ни к чему не обязывающих фраз. Джилу не хотелось, чтобы ребята