Румынский рассказ - Эуджен Барбу

свои думы. «Корбу, — сказала Виктория, — не говори мне об этом — близится мой лунный день. Я уж замужем была, только однажды утром собрала свои пожитки и стала снова поджидать сватов; давненько это было. Да так и осталась я со своими узелками. Теперь-то я их развязала и сама на память раздаю девушкам, потому что судьба моя мимо меня прошла, как чужая. У тебя, Корбу, душа чистая, понеси ты на плече сундук с моим земным добром, с тем земным добром, что ни дураки, ни умники не разглядели как следует». Так оно и вышло. Гроб ее я нес. И пел ей на прощание, что она сама заказала мне: «Тридцать дней да еще триста нет Лалиу-цимбалиста, похоронен год назад, а цимбалы все звенят. Все поют в траве и в поле, только и не видно боле».

— До рассвета уж мало осталось. Брось ты, Корбу, песни, говори по-людски! — крикнул ему Мирон. — Когда взойдет солнце и мы подъедем к дрофе, смотри, чтобы была у тебя голова ясная, а то как бы не проморгать тебе поля кукурузные.

— Знаю и я одного Лалиу, тоже цимбалиста, бродит все по деревням у Дуная, ищет, где бы ему пристроиться, — вставил свое слово незнакомец, чтобы вернуть Корбу на землю.

— У того цимбалиста имя краденое. И песни его застревают в цимбалах. — Потом к Мирону: — Гляди и ты хорошенько, Мирон, когда рассветет и покажется солнце или поля кукурузные, потому что я не различу их с голоду.

Когда Корбу уехал, Мирон подхлестнул коня, а затем вернулся и сказал незнакомцу:

— Уж немного осталось, скоро отдохнут лошади. А тогда-то я один поехал ночью на второй четверг в Каменный Лес. Все косили траву под ивами, все во главе с Паминоде — даже у малого шестилетнего ребенка и то была маленькая коса ему под стать, и он кромсал траву. Среди нагнувшихся женщин, что ходили с косами под ивами, не угадал я знакомую мне девушку. А глядел хорошо — луна была полная. На Дунае, куда я уехал позже, — мы ведь встречались с тобою там несколько лет кряду, когда я работал в затонах, — жил я с целой толпой людей из рода Пэкурару. Так — день за днем — и вышло, что женился я на девушке из этого рода. А как девушка попалась мне веселая, то и не вернулся я в свою деревню, чтобы с места ее не страгивать и тем не печалить. Дважды было мне невдомек, мимо чего прохожу. Вот и снова вернулся я в ихнюю деревню. Теперь недолго уж, скоро отдохнут лошади. Днем тоже постарайся держаться со мною рядом.

Один за другим запели петухи в обозе.

Лошадь Мирона плыла над травой, вытянув шею, и мыла зубы росою. Впереди проступала золотая черта. Кукуруза или солнце.

Перевод Татьяны Ивановой.

Ион Ариешану

(р. 1930)

ВОСКРЕСНЫЙ ДЕНЬ

Совсем стемнело, а Джилу все не появлялся. К баракам донесся тягучий заводской гудок, значивший, что уже ровно десять, а Джилу не было. Станемир вышел из барака и посмотрел на небо, которое в темноте слилось с верхушками деревьев. Когда смена возвращалась, он издалека видел, как люди спускались в долину, потому что каждый в руках нес шахтерскую лампочку и казалось, будто движется волнистая цепочка света. Но теперь лампочки не виднелись, и Станемир подумал: «Наверно, он пошел другой дорогой, вот я, пока брился, и проглядел его, а он решил идти дальней тропкой, лишь бы со мной не встретиться».

На проволоке, протянутой от барака к тоненькому деревцу, висели вещи, постиранные им накануне: рубашка, носовой платок, носки, кальсоны, полотенце. В темноте Станемир протянул руку и потрогал белье. Оно было еще влажным. Станемир поглядел вверх — небо было без единой тучи — и решил: «Пусть висит до утра, на дождь непохоже». Затем протянул руку к рубашке, завтра ведь воскресенье и она понадобится. Но рубаха тоже оказалась влажноватой. Он вновь бросил взгляд и снова не увидел ламп тех, кто должен был спускаться сверху.

Над бараком, на огромных стальных пилонах были натянуты мощные тросы, по которым днем и ночью скользили вагонетки, доставлявшие кокс к печам. «Да, этим махинам тоже отдыхать не приходится», — сказал он сам себе, глядя на огромные коробки, что безмолвно проплывали сверху, оживляя собой небесное пространство. Он вернулся в барак и начал вытирать бритвенные принадлежности. Станемир бросил их на столе, когда пошел посмотреть, не светится ли вдали точка лампы Джилу. Он тщательно вытер бритву, затем убрал лезвие, стряхнул капли воды с помазка и посмотрелся в маленькое зеркальце на стене. С улицы доносился горький запах полыни и увядших полевых цветов. Станемир вылил на ладонь чуточку одеколона и похлопал себя по свежевыбритому подбородку и щекам, а потом снова вышел на порог. В долине не было заметно никакой движущейся точки света, и это обеспокоило его или, вернее сказать, опечалило. «Значит, все-таки обиделся он на меня», — подумал Станемир.

И сразу принял решение. Погасил свет в бараке, снял с плечиков пиджак, закрыл дверь и направился к ближайшему холму, сквозь который они прокладывали трубопровод. Он пошел не по дороге, а напрямик, так короче, хотя идти труднее, потому что приходилось продираться сквозь заросли кустарника и репейник, который приставал к брюкам. Он прошел под вагонетками, что молча скользили в вышине, и, поскольку тросов не было видно, ему показалось, что это не вагонетки с коксом, а огромные, многокрылые птицы парят неслышно в воздухе. Вдруг с какого-то куста взлетела с шумом настоящая птица, и он вздрогнул. Затем засмеялся. Он вырос в селе, в детстве пас овец, и когда по вечерам спешил пригнать стадо домой, то приходилось идти пустошью, также полной репейников. И тогда, как и сейчас, с кустов взлетали птицы, он не знал, как они называются, ощущал на лице прикосновение чьих-то крыльев, лицо обдавал ветер, и от шума, который, взлетая, производили птицы, сердчишко замирало. Собака, шедшая рядом, жалась в испуге к хозяину, а потом стремглав бросалась вслед за птицей, исчезающей в темноте.

Вскоре Станемир добрался до входа в туннель,