Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— Вовсе нет. Род Дэнилэ из нашей деревни. Всего у нас в деревне родов четыре-пять будет. Самый древний из них — род Пепене. Усталый род: яблони у них старые, а женщины на любовь падкие. Говорят, будто из рода этого вышли даже грамотеи. Не знаю, какая у них судьба. Должно, они тоже были усталые, коли голоса их на свете не слышались. Затем идет самый разветвленный род — Пойенару-Пэкурару. Потом короткий, ширококостный род Дордоакэ и видавший виды род Сэлкэу. Вот тут-то все окончательно путается, и начинаются кражи невест. Объявляется, стало быть, еще один, будто бы новый, неизвестный род, все прежние в нем перемешалися, и его не слишком тревожит память того, что было прежде. Так вот. Особняком стоит род Дэнилэ, который берет себе никому не ведомых жен из чужих деревень. Род этот буйно ветвится, плодится — всякому охота иметь в хозяйстве даровых слуг. Вот ты увидишь, когда рассветет: все роды смешаются, только род Дэнилэ останется в стороне, но не весь род гуртом собьется. Семья от семьи в особицу держаться будет. Здесь недавно один говорил о яйце начала и конца, а потом исчез где-то позади обоза — так он как раз из рода Дэнилэ; этот и не женился, чтобы не кормить лишний рот. Лошади у него самые низкорослые и самые короткобрюхие. Его зовут еще шпионом Марии Терезы. Она-то, бедная женщина, небось давно уже померла, только болтают люди, будто остался у нее шпион. Долго я ломал себе голову, почему его прозвали так. Беззубые старики вспоминают, что здесь, в Бэрэгане, одни только и проходили турки, да и то спехом. А этого, вишь, прозвали шпионом Марии Терезы. И чего ему надобно на белом свете в такую позднь, да и в месте таком неподходящем, ума не приложу. У нас обычно в прозвищах вся соль человека сказывается, и почему его прозвали так, мне долго было невдомек. Пока наконец тоже один из этих усталых, из рода Пепене, не объяснил мне: его прозвали тем, чего никогда здесь не было и быть не могло, чтоб он не подошел даже под примирительные слова Екклесиаста: что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться. Я не очень-то разбираюсь в этих словах, но те, из рода Пепене — у них мозги набекрень, — они тебе слова с любого конца скажут. Но помолчим немного. Будто слышно что-то с поля.

В поле, как и прежде, шуршала трава.

— Нет, показалось. Я потом скажу, что́ мне показалось. Ибо в конце концов это случится. А пока послушай меня еще немного, чтобы быть готовым и понять то, что случится. Но для этого — ничего не поделаешь — придется мне говорить о себе. Считается, что я породнился с семейством Дэнилэ. И вот каким путем. Родом я из другого, соседнего села, а сюда пришел позднее, и то только на земли, значит, от деревни далеко. В селе, откуда я родом, жила девушка, которую я на людях, когда кликал ее к воротам, звал «сестрицей». Родней она мне приходилась очень дальней, вернее, никакой. Девушка была моих лет, и, если б мы захотели и вправду породниться, нужно было бы нам начать с сотворения мира и проверить все до седьмого колена. Нужно было б. Но пришел в наше село некий Дэнилэ, старый холостяк, ее высватал, и никто ему не перечил. Я тем часом бродил по белу свету, примечал, как кукует кукушка. И поскольку девушка молчала, а у нас ее почитали за приблудную овцу, и так как этот самый Дэнилэ брал ее себе батрачкой и потому не просил приданого, увел он ее в свою деревню и даже не оглянулся. Прошло несколько лет — шесть ли, восемь — и вот однажды мой дядя Матей вспомнил о той девице. Вспомянул он о ней на крестинах, дело было к утру, перед ним стоял пустой стакан, и дядя глянул на меня. «Мирон, — говорит, — где ж твоя девица?» И тут крикнул он Нику, сыну Брэилы, который спал на своей скрипке: «А ну проснись, сыграй Мирону: «Будто бы все мне приснилось — так до конца позабылось». И принялись тут дядья да кумовья дивиться: «В самом деле, что такое случилось с девушкой — столько лет не подает о себе вестей. А ну, Мирон, разузнай-ка!» Матей снова взглянул на меня и сказал: «Ну как хочешь». И отправился я разузнавать, что сталось с женой Паминоде Дэнилэ — имя-то Дэнилэ, который ее высватал, было Паминоде. Я никого не знал в той стороне, кроме Петре Урару, того самого, что служил в разных краях лесничим. Урару происходил из рода Дордоакэ, а жена его Виктория — из рода Пепене. Но помолчим немного. Чудится мне, будто снова что-то странно звенит в поле.

Оба прислушались. Трава шуршала по-иному.

— Да, какой-то потаенный звон, — сказал незнакомец.

Мирон, откинувшись назад и осадив коня, залился хохотом. Он протянул руку и остановил лошадь незнакомца, ухватившись за поводья.

— Хорошо ты сказал: «какой-то потаенный звон». Это пробираются тайком за дрофой люди из рода Дэнилэ.

Мирон встал на стременах, сложил рупором руки и крикнул:

— Послушайте, вы, люди из потаенного рода Дэнилэ! Поверните лошадей да поезжайте по-людски, по траве, как все мы едем!

И снова неторопливо потек обоз. Крик Мирона остался без ответа. Потом кто-то захохотал басом, но не на краю поля, где приглушенные шумы смолкли, перекрытые голосом Мирона, а позади обоза.

— Корбу смеется. Он всегда во сне смеется. Это значит, что он перевернулся на бок. Уж полночь миновала, — обратился Мирон к незнакомцу. — Мы у Курганов Овечьей долины. Там по весне пасутся овцы. Через осыпь, что на краю Курганов, только что пытались пробраться люди из рода Дэнилэ. Но там звенит земля — особливо ночью, в тихую погоду. Через Курганы редко на телегах ездят, разве что нужда большая. Один только овечий топот под Курганами не отдается эхом. В тех Курганах старые могилы, турки похоронили там свое войско, что погибло на войне, — о ней уже никто не помнит. Горе мертвым! Зазвенели теперь их кости: потревожил их потаенный род Дэнилэ. Вот я про овец и вспомнил. Однажды пас