Румынский рассказ - Эуджен Барбу

и разгрыз передними зубами косточку сливы. «Хороши у тебя зубы, Петре, из-за них я за тебя и вышла, — молвила Виктория и, обращаясь ко мне, продолжала: — Правда, то, что ты сейчас услышишь, рассказала мне девица на выданье. Девица на выданье и еще другие из рода Сэлкэу. Собрались они в ночь под Новый год в комнате гадать на ячменных зернах. Окна занавесили, лампу погасили, а горящие уголья на печь выложили. Стояли они при свете угольев в простых белых рубахах до земли, застегнутых по самое горло, и бросали на печь ячмень, а потом смотрели: куда отскочат зернышки, оттуда придут к ним суженые. Как начали скакать зернышки во все стороны, девушки с желтыми платками в руках запели — я сама так когда-то пела — песню белой рубахи. Песню молодости, песню, которой не выучишься. Растет она сама, никому не ведомо. Ее не поют музыканты, потому что она не для улицы, и даже смекалистому Корбу она недоступна. Вот послушай, Петре. — И Виктория весело вскочила на ноги — я не знал даже, что она такая веселая, — прислонилась к двери, поглядела мне в глаза, щеки ее пылали, и она заговорила: — Ты зерно мое, зерно доброе, ты на землю упади, между солнцем и луной. Ты на землю упади, зерно счастия, пусть не тронут тебя бури-ненастия. Злые зерна-зернышки поглоти, огонь-полымя. Добрые зерна-зернышки кинь ко мне. А меж ними расписное, золотое, как литое, скворцом шустрым прилетит. Золото принесу, суженого приведу. Суженый, ряженый, гость непрошеный, на землю брошенный. Черным глазом ты сверкни, да получше подмигни, да серьгами одари…» Виктория поправила пучок, какой носят замужние женщины, постояла немного, припоминая, о чем шел разговор. Я тоже не знал, где остановилась она в своем рассказе, и потому оглядел комнату и посмотрел на подушку, что лежала на кровати. Из-под подушки выглядывали резные листья индевелой полыни. В доме пахло ивовым цветом — ветками ивы Виктория украсила стол, лавки и подоконник. Лики желтых ангелов глядели со стены над кроватью, и мне бросились в глаза красные цветы, заткнутые за оклад. Я не заметил их, когда вошел давеча. Венчики цветов касались лампады, и пунцовые их отблески отражались в зеркале масла. Виктория тоже глядела на лампадное масло и, обращаясь ко мне, продолжала: «Когда разлетелись с печи ячменные зернышки, притушили девушки уголья кусками льда. Потом оделись, лампу зажгли, раздвинули занавески и распахнули дверь, чтобы вошли парни, ожидавшие на улице. Их должно было быть десятеро, как и девушек. Но не показался ни один. Тогда глянули девушки на стрехи и пересчитали сосульки. Сосульки были длинные, до самого крыльца. Значит, заклятие не достигло парней, не подсматривали, значит, парни в окошки, пока пели девушки песню белой рубахи, и потому не капала на них вода с сосулек и не замерзли они, не повисли на стрехах. Значит, десять молодцов, десять храбрецов не превратились в сосульки. Парни-то, стало быть, все стояли на улице и ожидали там. Кликнули их девушки, но те не объявились. Тогда вышли девушки на улицу парней разыскивать. Ночь была лунная, но напрасно девушки искали парней — их и след простыл. Воротились тут во двор девушки, а как к дому подошли, так и увидели: стояли парни все в ряд на крыльце, сбивали сосульки и грызли их. «Эй, чего вы там делаете?» — крикнула одна девушка. «Надо же нам поесть маленько, сил набраться», — отвечали парни. Потом вошли они все в дом, и при свете лампы увидели девушки, что было парней на два человека больше. Перед каждым из них поставили кастрюлю, полную до краев вареных зерен кукурузы, посыпанных солью, чтобы они согласно обычаю поели бы и стали их сужеными. Уселись парни, зачерпнули зерна из кастрюли. Девушки между тем продолжали стоять, до зерен не дотрагиваясь, чтобы рот у них оставался чистый. И смотрели они на двух незнакомцев, на двух лишних парней; одному было лет семнадцать, другому около девятнадцати. То были сыновья Паминоде Дэнилэ, они в первый раз вышли поглядеть на девушек». Петре отер лоб ладонью, поднялся, отодвинул подальше миску с сушеными сливами и сказал: «Виктория, я пойду прогуляюсь с этим человеком по деревне, воздухом подышим». Но Виктория по-прежнему неподвижно стояла, опершись на двери, и Петре не осмелился уйти, замолчал и только от нечего делать помахивал руками. «Петре, человек этот вознамерился время вспять вернуть, а ты хочешь водить его под уздцы по улице». И ко мне: «Сможешь ли ты смотреть на нее, на такую, какая она сейчас?» — «Я возьму ее и замужнюю», — сказал я, и во рту у меня стало горько. Виктория поглядела поверх моей головы и обратилась к мужу: «Петре, когда придет Паминоде Дэнилэ воровать сено с луга в Каменном Лесу?» — «Дай-ка мне палку с зарубками. Я посмотрю», — сказал Петре и протер глаза. «Поищи, палка за печкой», — ответила Виктория. Она стояла прямо, прислонясь к створке двери и заложив руки за голову. Руки были загорелые от кончиков пальцев до подмышек. А лицо белое, словно выставляла она его только на луну. Виктория сделала мне знак рукой, чтобы отвести мои глаза, и спросила Петре: «Нашел палку?» — «Да, — сказал Петре, прилаживая кольца к зарубкам на кизиловой палке. — Паминоде Дэнилэ придет черед воровать сено из Каменного Леса в четверг, через две недели. Так выходит по моей палке лесничего, но Паминоде Дэнилэ воровал уже дважды без очереди. А палка моя слишком короткая, чтобы сосчитать, в какой день через два года снова придет его очередь». — «Коли он воровал без очереди, то в четверг, когда ему полагается, тоже придет», — отвечала Виктория. «Значит, с него причитается три четверти, — подсчитал Петре на латунных кольцах, — а на следующий год ему не будет зарубки, и он станет воровать еще больше без очереди». — «Пусть делает как знает, пусть ничего тебе не дает и пусть годы остаются для него без зарубок. Только бы этот человек смог увидеть дрофу», — сказала Виктория; и она распустила пучок, черные волосы упали ей на спину, а затем стала заплетать их, склонив голову на плечо. Ее длинная шея открылась с левой, обращенной ко мне стороны, и под черным орешком, подвешенным к белой серьге с зелеными колючками, забилась жилка. «Какую дрофу?» — Петре разинул рот, уронил латунные кольца на крюк в конце палки с отметинами, да так и застыл на своих коротких ногах. Виктория перебросила косу вперед и придерживала ее правым плечом, чтобы переплести сызнова. Жилка забилась теперь под правой серьгой, у самой зеленой колючки. Она сказала: «Ты,