Румынский рассказ - Эуджен Барбу

я те края не видел. Да и что проку в колодцах? В деревне, из которой мы едем, они есть, и вода была в них, а ведь сейчас остался один песок с грязью. Колодцы высосала засуха, как высосала она вымя коров.

Засуха была такая, что даже луна почернела и как-то вся скрючилась, точно зародыш в яйце.

— В яйце начала и конца, — пробормотал человек, ехавший с краю обоза, однако наравне с двумя головными всадниками.

— Не знаю уж, как звалось это яйцо, — помолчав, сердито молвил тот, кто начал разговор о дочерях Аршунела и о засухе. — Я сказал так, чтоб человек скорее понял, потому что сейчас ночь и ему лица моего не видно. Днем я скажу иначе. Сдается мне, он чужой в этих краях и, верно, никогда не пахал землю, и нечасто приходилось ему глядеть на небо глазами, полными пыли. Знаю одно: была засуха, и стояла она с вербной недели и почти до самой ночи. А потом зарядил дождь на пятнадцать дней, и выросли вот эти высокие травы, что сейчас топчут наши кони. Значит, теперь все месяцы — июнь, июль, август — в сентябре сошлись. Время вернулось вспять, хочет отыграться за упущенное. Теплынь стоит, как в июле, цветет белая акация, как в апреле, и поспевает осенний виноград. Давеча один дряхлый старикан стал приволакиваться за молодыми девушками и все дарил им желтые косынки. Пчелы роились в сентябре и строили себе ульи в столбах ворот, расколотых засухой. Молодым раздолье. Наедятся по ночам меда у ворот, а утром и глядеть на него не могут. Говорят, будто об эту пору появился и Фуйеря на коне — как засуха-то в самую силу вошла, он на глаза не показывался. У Фуйери от голода и жажды жена сбежала. С кем, неизвестно. Он-то уверял, будто ее однажды в полдень унес собой белый вихрь. Вот Фуйеря и отправился верхом ее разыскивать, но каждую ночь мчался назад посмотреть, не вернулась ли часом жена в его отсутствие. И так взад-вперед дорожку протоптал. У нас один Ивэнчел столько колесил туда-сюда, домогался обещанной награды за руку, которую потерял десять лет назад в бою под Мэрэшештью[3]. В самую-то лютую засуху Фуйеря домой уж не наведывался, не смотрел, вернулась ли жена. А на той его тропе обвалилась земля. Так говорили вдовы, чья любовь недолюблена, я-то сам не слишком примечал его дорожку. Но люди сказывали, будто слышно иногда по ночам, как скачет Фуйеря под землей по бывшей дорожке — все жену свою разыскивает. Сам я не слышал, как он скачет, — у меня вечерами после работы кости ломило от усталости, и я засыпал тотчас же. А вот маки видел. Это верно. Когда кончилась засуха и прошли дожди, вышел я как-то на околицу, где стоял заброшенный дом Фуйери. У него во дворе рос высокий тополь, земля замела его до самой макушки — круглый год наносили ее ветры с севера. Так, стало быть, когда кончилась засуха и не было уж в помине ни Фуйери, ни его жены, там, где отходят от ствола верхние ветки, распустились красные маки. Они видны были издалека — высокие в кроне тополя. А тополь засох от корней до макушки. Так-то вот. Если хочешь еще что знать, спрашивай, пока не проснулись эти, — и он показал назад через плечо.

Некоторое время было лишь слышно, как трется трава о бока лошадей. Даже со стороны длинного обоза всадников и повозок, следовавших за собеседниками, не доносились другие шумы, более явственные и продолжительные, чем шуршание травы, — словно люди, пересекавшие поле ночью, спали. Бодрствовали, казалось, лишь говоривший о засухе, незнакомец, что ехал рядом с ним, да человек, который был с краю головной группы.

Над травой возникла длинная фигура всадника; она отделилась от обоза, двигаясь то вперед, то назад.

— Это Корбу, — сказал тот, кто все время рассказывал, наклоняясь к незнакомцу, ехавшему рядом. — Корбу узнаешь даже ночью — он долговязый, от него тень огромная, вот он с вечера тень свою подберет, ею и укрывается. Ни у него, ни у его родителей одеяла сроду не было. У Корбу у этого хворь такая: ум его весь в сказки ушел, и, как начнет он свои сказки рассказывать, выходят они у него песнями. Слова-то он не поет, потому что от голоса его мало проку, а так, выговаривает. Что, не спится тебе, Корбу?

— Вдаль я, Мирон, не слишком вижу, — отвечал Корбу. — Вот и езжу, ловлю руками, чего не схвачу глазами.

— Берегись схожего да похожего! — крикнул ему Мирон, то есть тот, кто говорил о засухе.

— С восходом аукнулось, с закатом откликнулось. Как я из дому уходил, с собой за пазуху солнце прихватил.

— Длинный ты, и поля тебе мало! — снова крикнул Мирон и засмеялся, верно, потому, что, разговаривая с Корбу, чувствовал, будто его слова звучали как песня.

— Да, мало поле, — откликнулся Корбу. — Руку вспять протяну, в гущу ночи попаду. А вперед протяну, солнцу в зуб угожу, — солнце как раз встает. Будь начеку, Мирон, пока ты глаза пялишь на солнце, не пробрался бы по траве Дэнилэ да не прибрал бы к рукам твою кукурузу.

Корбу умолк, и тень его исчезла. Трава шла навстречу все выше и выше. Мирон раз-другой позвал Корбу, но никто не откликнулся.

— Должно быть, лег, — сказал Мирон незнакомцу. — Конь у него тоже длинный, широкоспинный, растянется Корбу на нем и спит, а раз волосы у Корбу не стрижены, запутывается он ими в хвосте лошади и, накинув поводья себе на шею, ногами упирается в кольцо узды. Как ляжет, так и заснет, потому что конь дышит ему на пятки.

— Корбу тоже едет за дрофой? — спросил незнакомец. — Что ж, в деревне-то никого не осталось? Все этой ночью за дрофой уехали?

— Утром увидишь. Почти все. Если бы несколько дней назад ты спросил у нас в деревне, кто этой ночью за дрофой поедет, половина бы промолчала, четверть пожала бы плечами, а другая четверть сказала б «нет». Та четверть, что сказала бы, будто не поедет, не иначе как люди из рода Дэнилэ, они собрались бы потайно — так оно и случилось, чтоб раньше всех пробраться за дрофою.

— Сдается