Румынский рассказ - Эуджен Барбу

из его бригады или из других смен заметили перемену. Напротив, он стремился подчеркнуть, что относится к Станемиру по-прежнему и принял как должное и его товарищескую помощь и дружескую критику. Он хотел показать, что душа его открыта, если можно так выразиться, как комната для проветривания. Раньше, когда отношения были действительно дружескими, Джилу, возвращаясь с работы, заходил на часок-другой к Станемиру в барак, и они славно проводили время. Закуривали, говорили о Бихоре, откуда Станемир был родом, о международном положении, о молодой жене Джилу. Джилу все время говорил о своей семейном счастье и очень им гордился. Женился он всего год назад, сам-то был не так уж и молод, но женился на молоденькой девушке, лет девятнадцати. Жена у Джилу была красивая и, кроме того, имела редкостный дар во всем находить радость и смеяться по любому поводу. А Джилу слушалась она беспрекословно. Иногда жена носила ему наверх, в туннель, обед. В это самое время Станемир, вернувшийся со смены, уже готовил себе обед. Она останавливалась передохнуть, вытирала платком разрумянившееся от жары лицо. Станемир приглашал зайти в барак и посидеть там минутку, но она никогда не соглашалась. Зато всегда сообщала, что Джилу велел ей угостить Станемира супом, и просила тарелку или миску, чтобы было куда перелить.

— Не приноси мне больше ни супа, ни чего другого, — сердился Станемир. — А Джилу своему передай, что внизу есть столовая и, если мне захочется чего-нибудь на первое, я всегда могу спуститься и поесть в столовой. Просто у меня времени нет, да и не люблю я первое. И вообще я сам лучше готовлю.

Женщина краснела еще больше, а потом отвечала:

— Да я сама тоже тороплюсь, хочу донести мужу еду теплой.

Иногда женщина заставала Станемира за стиркой, он сам стирал себе, и, когда жена Джилу видела его за этим занятием, тот скоренько убирал таз со стиркой в барак и притворялся, что моет руки. Женщина смотрела на его руки в мыльной пене и, видя, как он пытается показать, что всего лишь споласкивает их, улыбалась загадочно и замечала:

— А все-таки жену тебе надо.

— Зачем? — вскидывался Станемир.

— Да вот хотя бы для всего этого, — показывала женщина на его руки в пене, на бочку, на которую он водружал таз, когда стирал.

— Ну, уж если только для этого, то не стоит!

— Сложи все, что унес в барак, я на обратном пути возьму и постираю. И Джилу так сказал…

Раньше Джилу вместе с принарядившейся женой не раз приходил к Станемиру по воскресеньям. «Пошли с нами в город, прогуляемся, — уговаривали они. — Состаришься в этом бараке, так и жизнь пройдет, не заметишь, отшельник ты несчастный». — «Не пойду я в город, — извинялся Станемир, — гулять мне неохота, нагулялся достаточно, пока ходил за овцами».

По воскресеньям Станемир надевал свой выходной костюм, отдававший нафталином, свежую рубаху, а сам благоухал одеколоном. Готовиться к воскресенью он начинал еще в субботу вечером, наглаживал брюки так, что о складку можно было порезаться, и оставался наверху. Если погода была хорошая, то весь день Станемир проводил на воздухе, наблюдая сверху за городом, что простирался внизу. Издалека виднелись блестящая на солнце зеркальная поверхность водохранилища и сама плотина. Под зеленью леса гуляли по воскресеньям люди, многие брали лодки и катались. На маленьком островке был небольшой ресторанчик, и люди заходили туда, чтобы взять холодного пивка, перекинуться словом-другим. Некоторые же уходили далеко в лес и бродили там по опавшим влажным листьям. До поздней ночи доносился к нему вверх приглушенный шум города. Там развлекались люди. Они покупали детям сласти, разноцветные шары и мороженое, заходили в тир и целились в металлические фигурки, попадали то в женщину, раскрывавшую объятья, если выстрел приходился ей в сердце, в кузнецов, начинавших стучать по наковальне, в клетку, из которой выскакивал в случае удачи металлический голубь, в голову какого-то зверя, сразу же открывавшего пасть и начинавшего рычать…

«Ботвинник», его сосед по бараку, тоже много раз пытался вытащить Станемира вниз, «на озеро и в лес». Станемир отнекивался, что и плавать не умеет, и грести не умеет, и стрелять не сможет так, чтобы попасть в разноцветные металлические диковинки, и гулять не любит, и пива не пьет… «А что ж ты делаешь здесь, дядя Станемир?» — поражался юноша. «Просто так сижу, разве ты не видишь, — объяснял Станемир. — Сижу и слушаю, как растет трава».

Станемир действительно слушал по воскресеньям, как растет трава. Он устраивался подле барака, усаживался на ящик и смотрел вниз, на город, или глядел в небо, на проплывавшие в воздухе черные вагонетки, не останавливающиеся и по воскресеньям. И думал об этих механических птицах, находящихся в вечном движении и никогда не устававших. Или думал о доме, о своем Бихоре, где оставил мать и любимую девушку.

Раза два в году он ездил домой, обычно это происходило осенью и зимой, когда работы становились меньше. По возвращении товарищи спрашивали: «Не женился ли ты, Станемир?» — «Зачем?» — улыбался он, наивно удивляясь расспросам товарищей.

А по воскресеньям Джилу и его молодая жена говорили ему:

— Пойди и ты погуляй, посмотри на людей.

— Людей я вижу и отсюда, сверху, вижу даже лучше, чем вы, — возражал Станемир.

То ли в его характере оставалось что-то от кондового крестьянского упрямства пополам с подозрительностью, то ли он копил деньги и просто не хотел тратить по воскресеньям. Джилу злился на него и говорил:

— Может, ты и передовой рабочий, но как человек ты отсталее, чем не знаю кто… Не разрешаешь себе ничего, деньги складываешь в кубышку, как скупцы в сказках… Давай собирайся, я тебе ставлю пиво.

Но Станемир неизменно отвечал:

— Не пойду, да и пива я не пью.

В конце концов жена брала Джилу под руку и говорила ему:

— Неужели ты не видишь — он счастлив только тогда, когда бывает один?

И они уходили.

Эти дни, которые Станемир проводил в полном одиночестве, «Ботвинник» называл «Печальные воскресенья Станемира». Но Станемир не считал, что его воскресные дни печальны. И совсем