Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Станемир докурил сигарету, вошел в барак и, не раздеваясь, вытянулся на своей походной койке. «Ботвинник» украдкой взглянул на него и продолжал что-то писать. Потом он вдруг сказал:

— Завтра воскресенье, дядя Станемир.

— Знаю.

— Не пойдешь со мной на матч?

— Зачем?

На противоположной стене он видел над кроватью «Ботвинника» портреты великих шахматистов, которые тот вырезал из газет и журналов.

— Мы ведь пробудем здесь еще не больше месяца, — сказал паренек, — а ты не очень-то и видел город. А уж о развлечениях и говорить нечего.

Станемир промолчал. Затем спросил:

— Ты еще долго собираешься писать? Устал я сегодня ужасно.

— Осталось еще две строчки, и все.

— Кому это ты? Девушке?

— Нет, приятелю одному из нашего села. Он меня все время уговаривает перебраться к ним на химкомбинат. Все говорит, что у меня горький кусок хлеба.

— Почему же? — приподнялся Станемир на локте.

— Сам не знаю почему. Он считает, что уж слишком частые у меня переезды, не устраиваюсь я, как другие, где-то постоянно, не пускаю корни, если можно так сказать.

— Вот оно что! Напиши-ка ему, что… или нет, не надо… хотел я было попросить тебя написать твоему приятелю пару крепких выражений, но пришло мне в голову: в конце концов, всякий кулик свое болото хвалит… Ну, скоро ты?

— Сейчас кончаю. Все.

— Тогда спать.

Они погасили свет и оставили дверь барака на некоторое время открытой, чтобы залетевшие ночные бабочки могли вернуться наружу. Одна за другой улетели бабочки, заснул «Ботвинник». А Станемир, который обычно засыпал быстро, в эту ночь долго не мог уснуть. Поняв, что сон не придет к нему, Станемир вышел из барака, постоял молча. В этом ночном безмолвии его вдруг охватила печаль, он и сам не мог понять почему. Может быть, потому, что он припомнил, что произошло между ним и Джилу.

В воскресенье, где-то часа в четыре пополудни, к нему снова поднялись Джилу с молодой женой. Джилу был одет в серые брюки и белую рубаху с тщательно отглаженным воротом, блистал чистотой и свежестью. Его жена нарядилась в широкое платье из какой-то шуршащей материи цвета сирени, которое очень шло к ее загару. Джилу подошел к двери, заглянул внутрь, Станемир лежал на кровати и делал вид, что читает.

— Мы за тобой, хотим пригласить тебя на озеро… Пойдешь? — спросил Джилу тихо и печально, отбросив пальцем окурок и глядя в сторону.

— Пойду, — тотчас же отозвался Станемир и швырнул книгу на кровать.

— Правда, в самом деле пойдешь с нами? — Джилу недоуменно посмотрел на жену.

— Конечно. А что, я не могу пойти погулять? — невозмутимо произнес Станемир.

— Зачем переспрашивать? — сказала жена Джилу. — Раз он сказал, что пойдет, значит, пойдет, чай, не маленький…

Они прошли опустевшим городом. Идя лесом, добрались до озера.

Веселый, разноцветный, невозмутимый люд, забыв на воскресенье о делах и печалях, шумно плескался в озере. Проносились яхточки, ослепительно блестя на солнце белыми парусами и подымая волну. Молодые люди, загорелые, в узеньких плавках, прыгали с трамплина, вычерчивая в воздухе различные фигуры. Станемир как-то по-детски, поддавшись неясному, непривычному порыву, который был неизвестен и Джилу, считавшему, что насквозь знает товарища, сказал вдруг:

— Искупаться как хочется! Ну-ка, глубоко здесь? — и ткнул свою широченную ладонь в воду.

— А плавки у тебя есть с собой? — спросил Джилу.

— Нет, но мне все равно хочется искупаться. Что, в трусах нельзя?

Джилу незаметно подмигнул жене, кивнув на Станемира, и предложил:

— Хочешь, надень мои.

— Правда, дашь? — вскочил на ноги Станемир.

— Пойдем в кабинку, переоденешься, — потянул его за рукав Джилу.

Когда Станемир вышел из кабинки, то был несколько смешон, потому что тело у него было белое как молоко, а руки до локтя и шея черными от загара.

— Ты плавать-то умеешь?

— Я здесь, у берега, побарахтаюсь чуть-чуть и назад. Как дети в лягушатнике плавают, так и я. А вы не хотите искупнуться? — спросил он из вежливости.

— Нет, мы не будем, — отказывались Джилу с женой. — Мы на тебя посмотрим. Давай, давай, входи в воду, — смеясь, толкали они Станемира.

Когда вода добралась до пояса, Станемир произнес: «Ух, ух», — потом засмеялся и кинулся, закрыв глаза, головой вперед. Он бил своими огромными лапищами по воде, далеко разбрызгивая воду, так что группа девушек, плескавшихся неподалеку, начали кричать на него. Но он не видел их и не слышал, продвигаясь вперед, упрямо, по-крестьянски сильно ударяя по воде, наслаждаясь купаньем, не обращая внимания ни на кого вокруг, чувствуя себя будто в деревенском пруду. Джилу с женой наблюдали за ним с берега: «Браво, ты чудесно плаваешь! Ты и Дунай наверняка сможешь переплыть!» Станемир вышел на берег, лишь когда совсем устал. Он не сразу отдышался.

— Вода такая же, как у нас в горах, прохладная. У нас в горах она и летом прохладная. Прямо цепенеешь. Это, наверно, тоже горная вода, не знаешь, Джилу? — спросил он, приглаживая мокрые волосы.

— Да, и эта тоже, — ответил тот.

Они подождали, пока Станемир переоденется, и отправились гулять вдоль озера. Уже наступили сумерки, ресторан на островке был переполнен, и они с трудом могли найти место. Им удалось занять столик, за которым стояло всего два стула, так что пришлось Джилу с женой тесниться на одном стуле. Официант все не подходил к ним, и тогда Станемир, словно он был ресторанным завсегдатаем, крикнул:

— Эй, официант, ты что ж, братец, нас совсем позабыл? Мы от жажды умираем, дружище!

Явился официант, и Станемир сказал:

— Сегодня я заказываю. Не спорь, Джилу. Принесите-ка