Энн из Зеленых Мезонинов - Люси Мод Монтгомери

Марилла на мгновение замялась, а затем рассмеялась.

– Ну если и так, то я тоже, потому что и у меня рядом с Рэйчел часто такие чувства. Порой мне кажется, что она влияла бы на людей более благотворно, как ты выразилась, если бы перестала всех поучать. Жаль, что нет такой заповеди. Впрочем, не следует мне так говорить. Рэйчел – добрая христианка и всем желает только лучшего. В Эвонли нет души отзывчивее, и от работы она никогда не увиливает.

– Я очень рада, что вы разделяете мои чувства, – решительно сказала Энн. – Это обнадёживает. Я больше не буду так сильно об этом беспокоиться. Хотя, думаю, найдутся и другие поводы. Всё время появляется что-то новое – то, что меня озадачивает. Только разберёшься с одним вопросом, как сразу же возникает другой. Столько всего надо обдумать и решить, когда начинаешь взрослеть. Я всё время только и думаю над тем, что хорошо, а что плохо. Взросление – дело серьёзное, согласны, Марилла? Но с такими прекрасными друзьями, как вы, Мэттью, миссис Аллан и мисс Стейси, я обязательно повзрослею как следует, а если нет – то сама виновата. Я чувствую огромную ответственность, ведь взрослеем мы всего один раз. Если что-то пойдёт не так, то не получится вернуться назад и начать сначала. Этим летом я выросла на два дюйма. Мистер Гиллис измерил меня на дне рождения у Руби. Я так рада, что вы сшили новые платья подлиннее. Тёмно-зелёное – такое красивое, и с вашей стороны было очень мило сделать оборки. Конечно, я понимаю, что в платье можно обойтись без оборок, но этой осенью они в моде, и у Джози Пай оборки на всех платьях. Я знаю, что с ними буду учиться лучше. Сама мысль о них будет греть мою душу.

– Вот и прекрасно, – отозвалась Марилла.

Когда мисс Стейси вернулась в Эвонли, все школьники вновь начали рваться к знаниям, а в особенности подготовительный класс, ведь в конце года, отбрасывая на будущее зловещую тень, их ждал роковой вступительный экзамен, при одной мысли о котором душа каждого уходила в пятки. А вдруг они не сдадут? Эта мысль преследовала Энн каждую минуту каждого зимнего дня, даже по воскресеньям, почти полностью вытеснив из её головы размышления на высоконравственные и богословские темы. В кошмарах она видела страшные списки поступивших: Гилберт Блайт стоял на первом месте, а её имени не было вовсе.

Но зимние дни всё же оказались весёлыми и насыщенными и быстро пролетели. Занятия оставались такими же увлекательными, а соперничество – столь же захватывающим, как и прежде. Новые миры мыслей, чувств и стремлений, свежие, пленительные просторы неизведанного, казалось, раскрывались перед жаждущим взором Энн, словно бескрайние горизонты, где за каждым хребтом появляются новые горные цепи. Во многом этому способствовало чуткое, вдумчивое и прогрессивное руководство мисс Стейси. Она учила детей думать, исследовать и делать собственные открытия, поощряла стремление искать новые пути, а не следовать проторёнными дорогами, чем немало поражала миссис Линд и школьных попечителей, которые совершенно не доверяли любым новшествам в устоявшихся методах.

Энн посвящала время не только учёбе. Марилла, памятуя о предписании доктора из Спенсервейла, больше не запрещала ей иногда выходить в свет. Дискуссионный клуб процветал и даже дал несколько концертов, школьники провели пару вечеров почти как у взрослых, а уж сколько раз они с подругами катались на санях и коньках!

Энн стремительно подрастала, и однажды Марилла, встав с ней рядом, вдруг изумилась: девочка стала выше неё.

– Ах, Энн, как ты выросла! – воскликнула она, едва веря своим глазам, и вдруг вздохнула. Неожиданно её охватила печаль. Маленький ребёнок, которого она полюбила, бесследно исчез, и перед ней стояла высокая пятнадцатилетняя девушка с серьёзным задумчивым взглядом и гордо вздёрнутой головой. Марилла любила её так же сильно, как и того ребёнка, но у неё всё равно возникло странное щемящее чувство утраты. А вечером, когда Энн ушла на молитвенное собрание с Дианой, Марилла, сидя в одиночестве в зимних сумерках, позволила себе слабость и заплакала. Так и застал её вошедший с фонарём Мэттью. Он застыл на месте и уставился на неё с таким испугом, что Марилла рассмеялась сквозь слёзы.

– Я думала об Энн, – объяснила она. – Она так выросла и следующей зимой, наверное, уже будет не с нами. Мне будет её ужасно не хватать.

– Она сможет часто приезжать домой, – утешительно сказал Мэттью, для которого Энн так и осталась той маленькой, нетерпеливой девочкой, которую одним июньским вечером четыре года назад он привёз из Брайт-Ривер домой. – К тому времени и железную дорогу до Кармоди построят.

– Но всё будет совсем по-другому. Сейчас-то она с нами всё время, – уныло вздохнула Марилла, полная решимости насладиться своим безутешным горем. – Да уж, мужчине не понять!

В Энн произошли не только внешние перемены. Например, она стала тихой. Возможно, размышляла она даже больше и мечтала ничуть не меньше прежнего, но говорить стала, несомненно, реже. Это не ускользнуло от Мариллы.

– Энн, ты в последнее время почти не болтаешь, как раньше, и пышных слов не говоришь. Что это с тобой?

Энн вспыхнула и тихо рассмеялась, выпуская из рук книгу и мечтательно глядя в окно, где на ласковом весеннем солнце начали набухать большие красные почки виноградной лозы.

– Не знаю… просто говорить меньше хочется, – сказала она, задумчиво подпирая подбородок указательным пальцем. – Мне больше нравится думать о прекрасном и хранить милые мне мысли глубоко в сердце, как дорогие сокровища. Мне не нравится, когда над ними смеются или им удивляются. И пышные слова говорить не хочется. Даже как-то жаль, правда? Ведь теперь я наконец до них доросла. Быть почти взрослой – довольно здорово, но всё же я ожидала немного другого. Нужно так много выучить, сделать и обдумать, что на пышные слова времени не остаётся. К тому же мисс Стейси говорит, что простые слова гораздо выразительнее и лучше. Она просит, чтобы мы писали сочинения как можно более простым языком. Сначала мне было трудно. Я очень привыкла вставлять все пышные слова, какие могла вспомнить, а вспоминала я много. Но теперь мне уже проще, и я вижу: без них и правда гораздо лучше.

– А что стало с вашим литературным кружком? Ты давно о нём не говорила.

– Литературного кружка больше не существует. У нас на него не было времени, да и, кажется, он нам надоел. Мы писали о всяких глупостях: любви, убийствах, тайных венчаниях, загадках. Мисс Стейси иногда