Письма до полуночи - Максим Константинович Сонин

– они очень много улыбались и целовались. Было странно видеть папу стоящим на каменном скате, стоящим на берегу горной речки, стоящим на берегу карьера, возле огромной машины для сбора руды.

Потом, когда мне было четырнадцать лет, я обнаружила, что в некоторых кармашках альбома были еще фотографии, те, которые моя мама не решилась выставлять на всеобщее обозрение (бабушка всегда просила посмотреть альбомы, когда приходила к нам в гости. Из-за каких-то примет она не хранила дома папины фотографии). На одной из вложенных фотографий мама и папа стояли в обнимку с парнем, который фигурировал и на многих других снимках. Возможно, эти фотографии были засунуты вторым рядом просто потому, что в альбоме не хватило места, но я подозревала, что этот человек играл в жизни моих родителей какую-то особенную роль. Самым странным было то, что я никогда не слышала о нем никаких рассказов и никогда не видела его у нас в гостях…

– Таня? Аня? – услышала я.

Прямо перед нами стоял Георгий Александрович, и по его взгляду,

насмешливо

скривленным губам

я поняла, что он хочет

воспользоваться ситуацией.

– Отдыхаете? – спросил Георгий Александрович, и тут я вспомнила Марусин рассказ о его разговоре с Лизой.

Этому придурку повезло, что вчера у нас не было математики, потому что тогда я бы точно разбила ему лицо. За двадцать четыре часа я успела немного остыть, но теперь ненависть вернулась с новой силой.

– Ана себя плохо почувствовала, – сказала я, надеясь, что по моему голосу он поймет, что сейчас со мной лучше не связываться.

– И часто так? Может быть, сходить к врачу? – Он изобразил, будто натягивает себе на руку резиновую перчатку.

Я даже успела приготовиться к тому, что эта пантомима станет еще более откровенной, но Георгий Александрович подумал о чем-то, скривился и опустил руки.

– Мы сейчас пойдем, – сказала я, чуть толкая Ану, которая, кажется, все еще спала.

– Да что вы,

так мило

сидите.

Оставайтесь.

Я подумала, что сейчас плюну ему в лицо, причем плюну кровью, потому что сначала прокушу себе язык. Георгий Александрович договорил:

– На мою математику

можете не приходить.

И, не останавливаясь, будто сломанная пластинка, которой нужно запихать в горло патефонную иглу:

– Вы так мило смотритесь вместе…

– Мы

сейчас

пойдем,—

сказала я, толкая Ану.

– Да, мне уже лучше, – сказала она.

Георгий Александрович чуть наклонил голову, посмотрел на Ану и сказал:

– У тебя хорошая подруга.

– Мы

сейчас

пойдем,—

процедила я. У этого ублюдка оставался один шанс не отказаться от своих зубов. Георгий Александрович кивнул и направился к школе. Сволочь.

Кажется, я сказала это вслух и, чтобы Ана, которая что-то ответила совсем тихо, не думала, что это случайно, сказала еще раз:

– Сволочь.

– Пойдем,—

Ана потянула

меня за рукав.

– В школу? – спросила я, хотя хотела сказать – «не в школу». Без вопросительного знака. Вот как на меня влияет Ана.

– Нет, – сказала Ана решительно. Слава богу.

– Хорошо, – сказала я,

уже чувствуя себя лучше.

Все шло по плану.

– Гулять?

– Гулять.

Мы прошли до угла, повернули к Афанасьевскому. Тишина.

Я протянула Ане наушник:

– Хочешь послушать?

Она кивнула. Pink Floyd – «Hey You».

Тум-тутум-тум-тутум.

Тум-тутум-тум-тутум.

Тум-тутум-тум-тутум.

– Pink Floyd, – сказала я,

чтобы что-то сказать.

– Я узнала! – сказала

Ана. Вспомнила,

наверное, как мы слушали

эту песню в автобусе,

который вез нас на

биостанцию.

Я увидела эту поездку:

косой снег за окном,

прерывавшийся только на ночь,

и плохо сбитые, подгнивающие домики.

– Грустно, – сказала я.

– Почему? – спросила Ана, касаясь плечом моего плеча, – она будто подталкивала меня к каким-то воспоминаниям.

– Не знаю,

помнишь

биостанцию?

– спросила я.

– Помню, – сказала Ана.

А я почти нет. Я помню

серию серых кадров или,

скорее, несколько картинок.

– Помнишь, как мы ночью в лес сбежали? – спросила я, хотя сама этого почти не помнила – просто знала, что это было, потому что видела, как сижу на кухне с чашкой чая и рассказываю об этом маме.

Что же у меня за память такая дурацкая, господи!

– Эта Аня – классная,—

сказала мама. «Знаю»,—

хотелось ответить мне.

– Ты упала в яму, – сказала Ана.

Наверное, это правда.

– Я упала в яму, – сказала я. Ана замерла. Видимо, она запомнила гораздо больше меня. Я смотрела на ее губы

зная, что совсем скоро

буду целовать и

кусать их.

Только нужно было сначала попросить разрешения.

– Ана? – спросила я.

Совсем рядом была Анина щека, и я испугалась, что сейчас она повернется ко мне, и тогда придется целовать ее прямо здесь, посередине улицы.

– Здесь люди,—

струсила я.

Взгляд влево,

вправо. У соседнего дома – углубления под окнами первого этажа, в которых мы легко могли бы ощущать себя в безопасности (иллюзорной, конечно).

– Пойдем,—

позвала я и

потянула Ану

за рукав.

Стена, стена.

– Ана? – Я

позвала ее

очень тихо.

– Ана, – я

позвала ее

в мыслях,

беззвучно.

Ее губы коснулись моих, и я зажмурилась, пытаясь понять, хочется ли мне этого. Уже столько пройдено, уже столько сделано, а я не знаю, чего я хочу. Ана не разжимала губ, не двигалась, стояла застывшая, словно статуя. Мы обе будто никогда раньше не целовались.

Я не открыла глаз, даже когда Ана отступила.

Я представляла, как она рассматривает меня,

словно картинку в рамке, прибитую к потертой

стене, возбужденную и напуганную. Ведь раньше

я целовалась только потому, что так делали другие,

а не потому, что мне хотелось этого самой.

Я знала, что нам нужно быть вместе, потому что после того, как кончился этот первый, такой дурацкий поцелуй, мне сразу же захотелось поцеловать Ану еще раз, и еще раз, и еще раз. Просто потому, что это было хорошо и приятно. Потому что даже это касание губ понравилось мне больше, чем любые фотографии Маруси или шутки Саши.

Я никогда раньше так не радовалась чужому прикосновению, даже когда меня обнимала мама.

Саша наверняка скажет:

«Ты молодец, и я очень рад,

что тебе удалось все то,

чего ты хотела».

А ведь я не знала, чего хотела. Совсем. Получается, что нет смысла думать заранее о том, что ты будешь делать, потому что ты никогда не можешь знать, что в итоге тебе понравится?

Мысль не новая – с нею же я использовала Тиндер. Сами фотографии не привлекали меня совершенно, но я же знала, что за каждой из них прячется человек, которого можно и нужно вскрыть,

растянуть на полосы,

размотать, как ленту,

кассетную нить или

газетную строчку.

«Ана – это хорошо», – подумала я. Ана,

Ан,

Ань,

Онь.

Я