Письма до полуночи - Максим Константинович Сонин

назвала ее так, потому что все время хотелось перебирать ее имя в голове, перекатывать от стены к стене, перемалывать букву за буквой. Пока Ана билась с «королевскими квадратами», я билась с нею – пыталась понять, почему хорошо с ней, почему интересно с ней, почему классно с ней.

Мы ходили гулять.

Мы ходили в бары.

Мы целовались или

просто держались за

руки. А я все не говорила ей о том, что случилось на Мириной тусовке. Я не могла – потому что это означало бы рассказать, что я, возможно, во всем виновата. Что я не позвала Ану, потому что думала, что она не умеет держать секреты. Потому что я была плохой подругой и просто дурой.

Вот только несколько вопросов оставались без ответа. На смену сентябрю пришел октябрь, потом ноябрь, а я все пыталась понять, почему Георгий Александрович ругался на Лизу.

Маруся писала каждый день,

и у меня все не хватало сил

ее послать, хотя я и наложила

запрет на фотографии и всякие

«Ты знаешь, чем я только что

занималась, Тань, ммммм?»

Сперва Маруся считала это частью игры, не понимая, что у меня могут быть собственные интересы, но потом стала брыкаться. Где-то в начале января я получила от нее длинное сообщение:

«Таня, я совсем не понимаю,

что происходит. Я хочу как

лучше, но не получается, чего

бы тебе от меня хотелось? Я

сделаю все что угодно. Таня,

пожалуйста, объясни, я же

правда тебя люблю и хочу с

тобой проводить время, но

ты все более отстраненная».

Я даже удивилась, что ее хватило на несколько месяцев. Видимо, девочка действительно испытывала что-то сложнее обычной приязни. И я постаралась быть с ней честной. Я написала, что у меня уже кто-то есть,

что я желаю Марусе всего самого лучшего

и надеюсь, что мы сможем остаться друзьями.

Я извинилась за то, что она неправильно поняла

меня и мои цели. Я хотела как лучше. Мне было

очень хорошо с ней.

Маруся не поняла, и несколько дней я прожила в аду, в который совсем не хотелось погружать Ану. Маруся писала мне постоянно, а я никак не могла собраться с силами и добавить ее в ЧС.

«Я думала, что ты другая».

«Я хотела, чтобы тебе было хорошо».

«Я тебе не верю. Тебе просто нравится меня мучить» – так она писала чаще всего. Она не могла и не хотела поверить в то, что в моей жизни есть кто-то еще. Я с ужасом понимала, что, если бы тогда в нише дома в Афанасьевском переулке Ана отказалась меня целовать, я вела бы себя точно так же. Моя ревность и мое собственничество не пробудились только потому, что я получила все, чего хотела.

Несколько раз я думала попросить Ану поговорить с ней – и каждый раз решала, что не хочу, чтобы Маруся стала бросаться и на нее тоже. Я думала прислать ей фотографию того, как мы целуемся или как Ана сжимает мою грудь. Я думала и корила себя за то, что водила эту бедную девочку за нос столько времени, подпитывала ее любопытство и ее чувства просто ради собственного удовлетворения.

Стыд сковывал, и я сразу начинала вспоминать всех тех, кто пострадал от моих глупостей. Алиса, которая так и не вернулась в школу, часто являлась мне во снах.

К этому моменту я испытывала к ней сложные чувства. Сама я совсем не общалась с Алисой, но почти каждый день Ана говорила, что утром они ходили гулять. Я не ревновала, я все же выше этого, но я не могла не думать о том, что у Алисы уже есть опыт подкатывания к кому-то за спиной у ее партнера.

Я не боялась того, что Ана от меня уйдет, – все-таки она взрослый человек и может решать за себя сама, – скорее, я пыталась понять, какую именно роль она сыграла в Алисиной попытке самоубийства. Ведь о чем-то они говорили тогда утром.

Я представила себе, как Алиса пишет Ане:

«Разве у вас все серьезно?»,

или «Я вас даже вместе не

видела никогда», или даже

«У вас не отношения, а

театр теней какой-то».

Ана отвечала бы ей – и отвечала зря, потому что поделать ничего с такими мыслями нельзя. И ведь она, наверное, могла и вправду переживать за свои отношения со мной. Все-таки это была ревность, и я, чтобы забыться, думала о Лизе и Георгии Александровиче. Несколько раз я и сама видела, как они разговаривают на перемене о чем-то своем. Что-то между ними происходило, что-то странное. Я начала представлять себе, что они вместе убили человека и теперь готовятся к расследованию и сговариваются о показаниях.

Вот. Убийство.

Или скорее не убийство, а…

Я понимала, что уже знаю, что случилось, особенно после того, как Георгий Александрович задал нам на уроке задачку, которую он придумал сам, – в ней нужно было вписывать цифры в квадрат десять на десять. Он сказал, что увидел что-то похожее в фильме «СТАККАТО». Когда он его посмотрел?

Я забывала об этих мыслях, засовывала их куда-то в глубь сознания, но в жизни оставались пробелы, а точнее, какая-то неровность, какая-то неприятная заноза, которую я все никак не могла нащупать. А события сентября

уже начали забываться.

Черт, черт, черт, черт.

Я писала стихи, целовалась с Аной и пыталась понять, почему Алисина попытка самоубийства не дает мне покоя. Квадрат, так затянувший Ану, казался мне просто прикольной штукой, которую Алиса придумала за те несколько минут, которые ей понадобились на то, чтобы принять окончательное решение и отправиться на поиски бритвы. Наверняка она взяла буквы и знаки из головы, наверняка.

К марту я уже больше думала о политике, чем об Алисе, потому что именно об этом писали все мои друзья ВКонтакте, а потом случился пожар в «Зимней вишне», и я совсем переключилась на настоящее. Алису я не видела уже несколько месяцев.

Ана же была всегда рядом, всегда со мной говорила, и от того, что я не высказывала ей своих подозрений, они начали казаться мне бессмысленными. Ведь я рассказывала ей все самое важное.

Наконец я заперла мысли про Лизу, Алису и Георгия Александровича на замок. Мне не хотелось больше переживать и мучиться. Мне просто хотелось быть счастливой.

И с Аной я была счастлива. С ней я не боялась гоблина в зеркале, потому что, когда она касалась меня, я знала, что это оттого, что она меня любит, оттого,