Письма до полуночи - Максим Константинович Сонин

Мы оказались совсем близко. Не совсем близко.

– Что случилось? – спросила я.

– Я ударилась, – сказала Ана и рассмеялась.

Она была похожа на контуженого солдата из фильма про Первую мировую войну – такая же безумная пустота в глазах.

– Чем? – спросила я, хотя это было ясно и так – головой.

– Головой.

– Ты хочешь в школу или… – спросила я, зная, что Ана не любит прогуливать, и одновременно понимая, что лучшего шанса, чем этот, у нас не будет.

– Пошли на скамейку, – сказала Ана.

– Пошли, – сказала я.

Я протянула руку, чтобы ее поддержать, но в последний момент ее отдернула. Ана могла и огрызнуться, в этом-то состоянии.

Мы так и шли молча, с моей рукой, парящей в нескольких сантиметрах от Аниного локтя. Только когда мы оказались перед скамейкой, я позволила себе взять ее за плечи и осторожно усадить.

– Держись, – сказала я.

– Спасибо, – сказала Ана.

Она закрыла глаза и уронила голову мне на плечо. Мое сознание несколько раз провернулось, как шестеренка слетевшей велосипедной цепи. Все замерло.

Уличная пыль

застыла

в солнечных лучах.

Я подумала о том, как Афанасьевский переулок огибает нашу школу и втекает в улицу Пречистенку. В месте их пересечения, на самом краю площади Пречистенские Ворота, стоял уродливый памятник Фридриху Энгельсу, похожий на черную зажигалку крикет с оплавленным верхом.

Первая полноценная мысль дня:

Зачем ставить памятники тем,

чей вклад в мировую историю

не поддается независимой оценке?

Вторая полноценная мысль дня:

Я не хочу при жизни

памятника. Ни для себя,

ни для других, потому

что все слишком

страшно и плохо,

чтобы ставить памятники.

Мы еще не заслужили. Я еще не заслужила.

Еще оборот:

Ана так нежно дышит

около моей ключицы,

что мне кажется, будто

у меня в груди чего-то

не хватает, и воздух

выходит из легких

прямо сквозь кожу.

Сначала мысли падают, как кирпичики. Разбиваются о землю:

В детстве папа читал мне вслух книжку,

которая рассказывала о маленькой девочке,

которую мама научила писать письма самой себе,

и каждый день девочка начинала с того,

что читала собственное письмо,

написанное предыдущим вечером.

Наверное, мне очень нравилось, когда папа читал мне на ночь. Я этого не помню. Может быть, я прибегала в его комнату в пижаме, осторожно забиралась на высокую кровать и ложилась рядом, поверх белых простыней. Я помню эти простыни, потому что они оставались с нами до самого конца. Даже когда папа уже переехал в больницу, в его комнате на краю пустой кровати лежала стопка простыней, потому что он ведь не просто так переехал в больницу.

Он мог бы поправиться,

потому что в больницу

люди ездят лечиться.

В первой главе «Писем до полуночи» девочка Сара узнает, что домик, в котором она жила, когда была совсем-совсем маленькая, сгорел. Родители прочитали об этом в письме от ее бабушки. Сара решает научиться писать письма, раз они могут так сильно влиять на ее жизнь.

Когда мне было семь лет, мама подарила мне переводную книжку для детей под названием: «Я и мое тело»,

в которой ни разу

не упоминалось

слово «оргазм».

Дальше пришлось разбираться уже самой. До того как мне исполнилось тринадцать лет, мама совсем не касалась моего воспитания.

Конечно, она старалась

чтобы я была

хорошим человеком.

Именно поэтому

она никогда не говорила мне

«Ты же девочка».

Мама говорила мне:

«Ты же лучше их» и

«Папа бы гордился тобой»

А если я делала что-то не так:

«Давай в следующий раз —

ты будешь стараться больше,

а я тебе помогу».

Я старалась. Я стараюсь. Я запуталась.

Я познакомилась со своими будущими подругами в первом классе.

Лиза – с косичками,

такая смешная,

самая взрослая.

Она постоянно грызла ручки, а когда оглядывалась на меня (мы сидели на одном ряду), то всегда ухмылялась, как ненормальная.

Аня – Нюта,

очень серьезная,

качающая ногой в белой туфле.

Я хотела дружить с ней с самого первого дня школы, потому что она всегда выглядела так, как будто мир вокруг нее разрывается фейерверками, а не программой один-три. Она могла смотреть на стену, как на телевизионный экран.

В детстве у меня

не было телевизора,

потому что мама и папа

любили читать

и боялись, что меня не будут интересовать книги.

Как меня могло не заинтересовать то, что нравилось моим родителям?

Алиса – всегда одетая так,

будто ее собирал дед-коммунист

на второй год ленинградской блокады.

Так сказала Лизина мама, Нина Владимировна.

Вот, я вспомнила ее. Нина Владимировна была старше моей мамы на целых двадцать три года. В последний раз я видела ее в школе во втором или третьем классе – потом Лиза стала добираться туда сама.

Я помню, как учила Лизу целоваться и как она заплакала, потому что знала: мама никогда не отпустит ее гулять с каким-нибудь мальчиком. Я не стала ей объяснять то, что мне объясняла моя собственная мама: что для того, чтобы целоваться, нужен не мальчик, а просто хороший человек.

Сколько же нам было лет? Наверное, двенадцать-тринадцать.

Я отчетливо вспомнила, что именно Лиза тогда сказала.

«Если мне кто-то и понравится, он обязательно не понравится маме. Она скажет, что у нас слишком большая разница». Я решила, что она имеет в виду деньги. Семья у Лизы была довольно обеспеченная. В той поездке

я вспомнила,

это было в поездке в Суздаль.

В шестом классе.

В той поездки у Лизы был с собой самый новый айфон. Ведь это именно то, что купит человеку нелюбящая мать.

Лизина мама вспомнилась мне милой и смешной старушкой (хотя ей было не больше пятидесяти, когда мы виделись в школе). Наверное, именно поэтому я с такой легкостью принимала на веру Лизины рассказы – в голове просто не укладывалось, что ее мама может выглядеть таким образом.

Я не знала о Лизиной домашней жизни ничего. Не знала о том, правда ли что ей запрещают ходить на свидания и приводить домой мальчиков. Наверное, если ты настолько старше собственной дочери, не так просто рассказать ей о сексе.

Моя мама всегда была со мной откровенна. Иногда до такой степени, что если бы я вздумала проболтаться об этом в школе, то меня бы обязательно отвели к психологу. К счастью, я с раннего детства знала, что то, что мы обсуждаем с мамой, должно оставаться только между нами.

Однажды мама достала старый альбом, в котором было много их с папой фотографий из похода по Хибинам. Маме было шестнадцать лет, а папе семнадцать