Письма до полуночи - Максим Константинович Сонин

руки дрожат. Я не курила уже больше двенадцати часов. И мне совсем не хотелось. Я поняла, что по-настоящему переживаю из-за данного Ане обещания, – я совсем не хотела ее подвести. Более того, я очень, очень, очень хотела, чтобы мы вместе бросили курить. И вообще, я хотела, чтобы мы все делали вместе.

«Это и есть любовь?» – спросила я себя. Гоблин в зеркале усмехнулся: «Хуй тебе, а не любовь. Ты что, думаешь, что Ана тобой интересуется? Да ей на тебя плевать. Вот она даже свидание отменила. Наверняка просто потому, что ей хотелось подольше поваляться в кровати, посмотреть порно, полистать КМП».

«Я тоже могу посмотреть порно», – возразила я вяло. Мне не особенно нравилось это занятие, потому что мне не особенно нравилось мастурбировать. То есть нет, процесс мне, конечно, нравился – я получала от него то удовольствие, которое с разной степенью убедительности отображалось на экране компьютера или телефона. Более того, я довольно много занималась этим раньше, но классе в восьмом мне стало все меньше нравиться собственное тело, и каждое прикосновение стало вызывать образ гоблина из зеркала.

Я понимала, что это все какие-то дурацкие (гормональные?) заскоки, но ничего не могла с этим поделать. Пальцы касались груди, и я сразу представляла себе отвращение на лице невидимого любовника. В какой-то момент я даже ощущала то, что в интернете называли гендерной дисфорией. Мне начинало казаться, что мое тело – это всего лишь временная оболочка, а на самом деле мне нужно куда-то вырваться, убежать и сбросить кожу, словно Царевне-лягушке. Первым делом я постриглась под мальчика, но это не помогло. Тогда я стала больше читать про происходящее в интернете, и оказалось, что то, что я испытываю, похоже скорее на гендерный нонконформизм, чем на дисфорию. Разница была сложная и малопонятная, но я выяснила самое главное – мои чувства уже много лет находили отражение в искусстве и науке. Существовали книги, которые можно было прочитать, и картины, на которые можно было посмотреть.

В какой-то момент я наткнулась на походные дневники Анабекки Манн-Грейс – путешественницы начала двадцатого века, которая изъездила всю Европу, дружила с Аннемари Шварценбах, Свеном Гедином и Эллой Майяр и почти всегда появлялась в обществе в мужской одежде, которую медленно, в течение вечера, меняла на женскую. Я расширила свой гардероб узкими джинсами и футболками и стала носить спортивные лифчики, которые сильно стягивали грудь, но зато придавали мне чуть более приятный контур.

Анабекка, дневники которой мне пришлось читать в фанатском переводе на каком-то маргинальном форуме, подробно описывала собственный опыт неприятия своего тела, и некоторые ее фразы совпали с моими собственными ощущениями до мельчайших деталей. Я лазила в оригинал (написанный на немецком), с трудом находила те же фразы и переводила их с помощью гугл-переводчика, чтобы сверить с собой. Все было очень точно.

Анабекка погибла в тысяча девятьсот тридцать седьмом году – попала в лавину в Альпах. Ее последний дневник так и остался где-то под завалом, потому что ее тела не нашли. Но я надеялась, что, если загробная жизнь существует, у нее будет возможность узнать, что в далеком будущем одна маленькая девочка в городе Москве будет плакать, читая ее дневники.

Со временем я стала спокойнее относиться к собственному телу. Гоблин перестал возникать в зеркале каждый раз, когда я пыталась вглядеться в свое лицо или грудь. Только иногда, в минуты стресса или горя, я замечала его присутствие. Он как бы говорил мне: «Просто когда тебе хорошо, ты не замечаешь, какое уродливое у тебя тело».

«Пошел на хуй», – говорила я.

Глава тринадцатая

Вторник, 19 сентября – четверг, 10 мая

Слава богу, с Марусей у меня ничего не случилось, хотя наши губы и оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, когда она захотела вдуть дым от своей сигареты мне в рот. Уже через пять минут после начала нашего «свидания» я поняла, что совершенно ее не хочу – в любом смысле. Даже стало стыдно перед Аной, что я как-то в глубине души сравнивала ее с этой малышкой. Все-таки Ана невероятно умная, даже если часто не обращает внимание на других.

Я вернулась домой, приняла душ и решила, что больше не буду заигрывать с Марусей. После того как я поняла, что смогу бросить курить, это решение показалось мне совсем простым.

Тем не менее уже на следующий день я написала Марусе: «Как ты?»

Я не могла понять, почему у меня не получалось ее забросить. Наверное, моя самооценка требовала постоянной поддержки.

«Хорошо, лежу в ванне, а ты?» – ответила Маруся. Не дожидаясь моего ответа, она прислала мне фотографию собственных коленей, выступающих из пены. Это вызвало у меня такой сильный приступ отвращения к себе, что я решила, что готова попробовать серьезные отношения с Аной – хотя бы для того, чтобы больше не использовать Марусино тело ради собственного удовлетворения. Для этого нужно было перейти последний рубеж – поцеловать Ану. Потому что, пока этого не произошло, мы оставались просто подругами, даже если и очень близкими.

Если бы она была парнем,

то нас бы уже считали парой,

но с девушками все сложнее.

К сложностям мне не привыкать, и в школу во вторник я пошла в боевом настроении. Сегодня должно было решиться мое будущее.

Хотя мне и казалось, что я совершенно спокойна, но в школу я пришла за сорок минут до начала первого урока – пришлось прогуляться по дворам. Я думала об Ане и Алисе. Что-то происходило между ними, и я никак не могла понять, что именно. С одной стороны, хотелось спросить об этом Ану, с другой стороны – я представляла себе, как она могла бы спросить про Марусю, и на душе делалось нехорошо. Хотя между мной и Марусей так ничего и не случилось, все же если бы Ана решила считать началом наших отношений прошлый четверг, то получалось, что наши отношения с самого начала не были эксклюзивными. Есть ли в этом какая-то ложь?

Я дошла до входа в метро и повернула к школе.

Между мрачных стен промелькнула зелень Афанасьевского переулка. Я написала Ане: «Ана?»

Она сразу же ответила: «Я у школы».

«И я», – написала я, обходя стороной престарелого дворника, который равнодушно махнул в мою сторону метлой.

Возле светофора стояла Ана, мотала головой, рассматривала что-то в глубине деревьев. Будто почувствовав мое присутствие, она обернулась и позвала:

– Таня!

Ее слегка качало из стороны в сторону.

– Ана? – Я