Одиночество и компания - Чарли Дайрофф

Мы с медбратом шутим о том, что надо бы испечь пирог. Он говорит, что у него аллергия на глютен, так что придется взять синтетическую муку. Я все равно думаю, что стоит попробовать. Он говорит, что меня выпустят через несколько дней и после процедур по выравниванию кожи не будет ни единого заметного шрама. Я спрашиваю, могут ли они оставить шрам на запястье. Там, где стеклянный экран часов разбился и врезался в руку. Медбрат и врач переглядываются, но в конце концов уступают. Можно оставить.

Я лежу на больничной койке и думаю о том, как однажды пойду на вечеринку. На настоящую, где люди пьют слишком много и кто-то проливает пиво на ковер, а кто-то другой включает музыку так громко, что приходится кричать. На вечеринку, где люди обнимаются просто так и кто-то спорит в углу, правда ли любимый цвет сообщает что-то о личности человека. Где смех долетает в коридор и помогает другим найти дорогу.

Без всяких подсказок из телевизора, телефона или часов незнакомец заметит шрам на моем запястье, где зарубцевались гневно-красные и холодно-белые дерма, эпидермис и гиподерма. Заметит и спросит, что случилось.

Я через всю комнату переглянусь с Крисом или Вероникой, улыбнусь, повернусь к незнакомцу и заведу настоящий, человеческий разговор.

Эпилог

Брызжет кофе, шуршит в трубах вода, сквозь половицы слышна музыка. Наша новая квартира восхитительно старая. Вероника называет это стильным, или ветхим, шиком и только изредка жалуется, что в душе на полу не хватает одной плитки. Ей нравятся бытовые приборы, особенно холодильник, который каждую неделю автоматически избавляется от ее отвратительных объедков.

Мне здесь больше всего нравятся каменные статуи лисиц перед фасадом. У одной почти отвалилось ухо, у другой рассыпалась лапа. Они охраняют здание, одновременно грозные и игривые, приветствуя меня так же, как приветствовали других жильцов до меня.

Сегодня я сижу за шатким кухонным столом и корплю над заметками для новой работы. Прошло почти полгода после аварии, пять месяцев с тех пор, как Джанет и Тору представили нашу неудачу Правительству и завершили наши Распределения, освободив от Системы. Джанет и Тору написали нам рекомендации, и через несколько недель в моей почте появились предложения от Большой пятерки. Так странно было увидеть их в почтовом ящике, как будто ничего и не случилось, как будто этот год – лишь мгновение во времени, складка в реальности.

Сквозь наше большое кухонное окно свет падает под углом, и здания по ту сторону Гудзона сияют. Солнце, забираясь на небо, поджигает город, и я думаю, какая дикая штука время. Кажется, только вчера – и вместе с тем десять лет назад – я впервые втиснулась в метро, потея в своем пальто, твердо намереваясь все здесь ненавидеть.

На кухню прицокивает Вероника и сбивает меня с мысли. Нажимает кнопку, и два ломтика хлеба падают в тостер.

– В таком виде идти нельзя, – говорит она, на миг отрывая взгляд от телефона.

Оглядываю себя, чтобы убедиться: на мне тот наряд, который мы выбрали вчера вечером, тот самый, который она помогла мне купить в выходные, специально для первого рабочего дня.

– Подожди, как? Почему? – спрашиваю я. Что я пропустила?

– Крис и Кошачий Глаз придут вечером? – Вероника берет варенье из холодильника, пропуская мимо ушей мой вопрос. – Будут Крошки. Лив приведет свою новую девушку, которая, говорят, реальный укурыш.

– Да, придут, – отвечаю я, все еще в недоумении.

Иногда я гадаю, не против ли Андреа, что мое прозвище к ней прилипло. Удивительно, как хорошо они ладят с Вероникой, но у дружбы своя логика – уж этому-то я научилась.

Хлеб выскакивает из тостера и элегантно приземляется на тарелку. Вероника берет варенье, щедро намазывает на тост и сует его в рот, одновременно скролля в телефоне. Как бы не капнула вареньем себе на рубашку, которая… теперь, когда я пригляделась…

– Стой, ты что, одета, как я? – говорю я.

Она все же поднимает глаза, встречает мой взгляд и расплывается в глуповатой улыбке с ямочкой:

– Знаешь, для человека, который гордится даром наблюдения и вниманием к деталям, ты как-то долго тормозила.

Закатываю глаза. Наши друзья говорят, что надо мной легко шутить, потому что я наивная, но на самом деле я просто не во всем еще разобралась.

– Готова? – Вероника дожевывает последний кусок тоста и ставит тарелку в раковину, которая автоматически начинает ее мыть.

– Да, но давай уточним. Ты хочешь, чтобы я переоделась?

– Нет, слоупок. Я думала, будет весело прийти в одинаковой одежде в наш первый день. На удачу, понимаешь? Собирайся, мы опаздываем.

Качаю головой. Еще одна со своей логикой – Вероника. Кто знает, может, она и права. Может, это принесет нам обеим какую-никакую удачу. Мне точно пригодится.

Натягиваю ботинки, перевожу экран в режим сна и хватаю сумку. Первые дни как будто сшиты из другой ткани. Я вхожу в новую фазу своей жизни и чувствую, как неопределенность вихрится на каждом шагу, чувствую, что все изменится, но пока не знаю, как именно. Серая зона.

– Волнуешься? – спрашивает Вероника, пока мы едем в лифте и зеркальные панели отражают наши одинаковые наряды.

– Нет, – вру я.

Но стараюсь на этом не зацикливаться. Стараюсь не думать, что Тору во мне не ошибся. Даже после провала проекта «Вики» я все равно хочу вызовов. Хочу, чтобы моя работа что-то значила, – вот почему я отказалась от предложений Большой пятерки ради более рискованного дела.

– Не стоит. Ты замечательная. Все будет так успешно, что ты офигеешь. – Она игриво толкает меня, когда лифт распахивает двери.

– Тебе положено так говорить, потому что ты моя подруга. – Я иду за ней по коридору.

– Именно поэтому я не обязана так говорить.

Мы выходим, спускаемся по ступенькам и проходим мимо лис. Вероника монотонно рассказывает о своем краше в спортзале и о том, что цветом года будет дымная фуксия, что бы это ни значило. Она показывает на горшочек с крошечным белым цветком, пробивающимся из земли, и чуть не спотыкается о собачий поводок.

Чуть ли не в каждом квартале мы встречаем кого-нибудь, и я поневоле всматриваюсь в лица, пытаюсь разглядеть. Увидеть, проявилось ли оно на коже или в движениях. Надеюсь, однажды правда выйдет наружу. А правда в том, что оно реально, что у этого неописуемого, разрывающего душу томления есть имя. Одиночество.

Когда мы доходим