Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

Из окна за полосой соснового леса виднелась кромка Белого моря.

Соседи и продавцы в магазинах с удивлением оглядывали ее бежевое голландское пальто, не по-карельски высокую фигуру и избегали вступать в разговор. В их глазах Зоя видела удивление, угадывала немой вопрос: «Что нужно здесь этой одинокой приезжей?»

9 мая на концерте в ДК дети и взрослые старались сесть подальше и рассматривали ее исподтишка. Никто не шел на контакт – из-за замкнутости, недоверия к чужим, скрытой зависти к обитателям мегаполисов… Зое было неприятно, словно ее ни за что гнали прочь. Не выдержав, она вышла на улицу и вскоре уже поднималась по шаткой деревянной лестнице к стоящей на скале часовне. Морской ветер обжигал холодом щеки, пытался сорвать с головы капюшон. Зоя плотнее обмотала шею шарфом.

Крутые ступени уводили всё выше, не оставляя места мелким суетным мыслям.

«Наверно, я должна говорить «спаси меня, Господи… сохрани… помоги», – прошептала она. – Но из сердца вперед всего льется жгучая благодарность. За то, что живу… За любовь, которая растворяет все эгоистические начала. За восторженные слезы, когда хотелось бесконечно твердить «спасибо» – непонятно, кому и за что… Сейчас я вижу: это благодарность тебе. За то, что чувствовала себя парящей в облаках… За то, что позволил испытать невыразимо прекрасные чувства и почти неземное счастье. За то, что внутри меня остается это огромное и светлое оно – бесконечно доброе, созидательное и теплое. Оно – труднообъяснимое счастье, похожее на молитву. Оно – словно разговор с Богом… Сладкое и болезненное утешение…»

Зоя вспоминала белокаменные церкви, сияющие купола, далекое неудачное паломничество в южный город и напугавшего ее монаха. Девушка пришла к нему с миллионом накопившихся вопросов и искала неведомой духовной поддержки. Ответов не знали ни старшие друзья, ни философы, ни мировая литература, не помогал и собственный жизненный опыт. Психологи советовали эти вопросы забыть, как бессмысленные, но она не смогла. Религия казалась единственным шансом обрести внутреннюю опору, однако порождала новые непонятности.

Разве виновата Зоя в том, что вызывает интерес мужчин? Почему она от этого считается грешницей, если не делает ничего дурного? Почему говорят, будто бесы искушают ее? Если – по ее наблюдениям – они искушают окружающих… Разве она должна стремиться стать невзрачной, незаметной и неулыбчивой? Разве ее добрая душа станет от этого лучше? Разве женская привлекательность – это испытание или кара? Почему она вынуждена чувствовать вину? И вызывать комплекс вины? Почему, если ее тело создал Бог и оно украшает мир? Почему о Зое говорили «бесстыжая красота», если она одевалась скромно и вела себя тихо? Почему она видела агрессию к себе, если любила людей и желала им только счастья? Монах не понял крика ее души. Не услышал боли в ее словах. Прочитал строгую нотацию, и Зоя осталась в полном недоумении. А после наступила бешеная весна…

* * *

Ледяной ветер трепал вершины сосен. Кое-где лежал снег, но с небес палило жаркое солнце, и студенты загорали, валяясь между огромных камней на сухом и мягком мху.

Высокие северные скалы громоздились у берегов. Бескрайнее густосинее озеро ударяло в них тяжелыми волнами, которые вдали от берега казались масляными или пластилиновыми. Карельская вода, плотная и похожая на зеркало, была темной из-за экстрактов трав и шунгита. Она четко отражала лица и особенно небо, из-за чего озеро виделось сочно-голубым.

Прячась на вершине скалы, Олег наблюдал за сидящей у воды девушкой. Линия горизонта почти стиралась, вода и небо становились единым целым. Среди яркой синевы казалось, будто облако, подобно пуховому пледу, окутывает ноги Зои.

Ей очень шла эта синева. Девушку можно было принять за длинноволосого, сидящего среди небесных просторов ангела, если бы вдали не валялись пустые пивные банки. Если бы в километре от нее не шумели студенты-геологи. Если бы в ближайшей рощице местные женщины не заготавливали березовый сок. Маленькие, светловолосые, с неправильными чертами румяных лиц, они прикручивали проволокой к стволам обрезанные пластиковые бутылки… Если бы где-то в окрестностях не бродил недавно отобедавший профессор с длинной, развевавшейся по ветру темной бородой и фотоаппаратом. Громогласный, большой, похожий на богатыря, он делал очень живые, художественные снимки. Лишь Зоя избегала ему позировать, прикрываясь этикой научного сотрудника. Она не любила привлекать к себе внимание, говоря, что и без того на нее смотрят слишком много. Она стеснялась своей не вполне обычной красоты и чувствовала невнятную вину за нее.

Сейчас эта красота бесстыже белела среди камней, а недовольный взгляд говорил неизвестно кому: «Почему бесстыже? Я не выставляюсь и не стремлюсь привлекать внимание – я просто живу. Это мое время, которое станет пылинкой вечности. Не мешайте! Проходите мимо. Я не виновата в том, что упругие округлости моего тела будоражат мужчин и женщин.

Рождаясь на свет, мы словно играем в лотерею – какая внешность достанется. Я похожа на скандинавскую Валькирию. Почему вы заставляете меня оправдываться? Почему мне приходится защищать от посягательств свою честь? Подвергаясь нападкам, извиняться: перед мужчинами за то, что вывожу их из равновесия, перед женщинами – за их ревность… Простите?

За что?! За то, что природа сотворила меня такой, какая есть? Успокойтесь. Все. Идите своей дорогой».

Она скинула последние частицы одежды и нырнула в синие волны. На замшелом камне осталось черное кружевное белье.

Жаркое майское солнце дотапливало сугробы и льдины, пекло сквозь рубашку спину Олега. Под ногами шуршали листья брусники. Комары еще спали. Это было лучшее в Северной Карелии время года.

На поверхности воды показалась смеющаяся Зоя и увидела Олега. «Невыразимое блаженство – плавать без купальника, – прокричала она. – Чувство полной свободы и радости жизни!»

Валькирия брызгалась и бесстрашно кружилась над глубиной.

Он остановился, опираясь о сломленную толстую ветку. Зоя задержала на сослуживце удивленный взгляд, будто заметила его впервые. Она привыкла видеть Олега среди питерской суеты, одетого в брюки со стрелкой, в образе коренного интеллигента. Сейчас он выглядел иначе, – небритый, в джинсах и фланелевой рубашке с оторванными рукавами. Он опирался о кусок березы, словно о меч, и сделался похожим на древнего воина, охранявшего ее купальню.

Суровые скалы, запах зеленых почек, остатки снега придавали происходившему романтическую брутальность.

Ему шел тридцать третий год. Финские черты лица, густые еврейские кудри, смугловатая кожа и открытая русская доброта в веселых, блестящих карих глазах – как причудливо переплелись гены в этом человеке! Пухлые детские щеки и мужественный, резко очерченный подбородок…

Зоя почувствовала подбиравшиеся к конечностям судороги и, не замечая более сослуживца, выкарабкалась из воды на скользкий камень. Глаза