Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

– Барбосик, у тебя случайно пластыря нет?

– Нет, извини, – отозвалась Лизавета. А через пару минут появилась на пороге моего кабинета с маленьким шуршащим пакетом. Из него торчали белые тапочки – те, что выдают в отеле.

– Я тебя люблю, – произнесла я серьезно. – То есть, конечно, мне интересно, откуда ты узнала, зачем мне пластырь и все такое, но перво-наперво – я тебя люблю, повышаю тебе зарплату и делаю своим начальником.

Лиза, скрестив руки, постояла у моего стола, потом поняла, что мне неловко при ней натягивать тапки, и пошла обратно к себе. Сказала только:

– Я знаю, зачем тебе пластырь, потому что на работу ты сегодня пришла походкой циркуля.

На внезапное свое повышение она никак не отреагировала.

Еще минут через пять я, уже в тапочках, приковыляла в их с Попик и Солнечной кабинет.

– Босс Барбос, а вы чего домой не идете? – спросила я.

– Да уже почти, – ответила Лиза. – Заканчиваю. В субботу мой комп забирают в новый офис, и я предчувствую, что сначала там ничего работать не будет. Лучше сразу сделать заготовки, чем потом ничего не успеть.

– Хочешь, на одном такси поедем? Меня высадите на Шаболовке. Ты где живешь, где-то на «Кунцевской» же?

– На улице Красных Зорь. Это у железнодорожной станции Кунцево, не у метро, – объяснила Лиза, наморщив лоб, будто что-то обдумывая. – А ты случайно не хочешь в гости? Я по дороге пиццу закажу.

Приглашения я не ожидала. Во всяком случае, от Барбос – она казалась человеком закрытым, неохотно пускающим кого-то на свою территорию, тем более в буквальном смысле. О бывшем муже участковом Васе она мне рассказала только потому, что сам Вася заявился тогда на ресепшен, и с тех пор откровенных бесед у нас с Лизой не случалось. И пиццей она, кстати, не злоупотребляет…

К собственному удивлению, я согласилась поехать на улицу Красных Зорь в белых тапочках. Чувствовала, что если сейчас откажусь, Барбос больше никогда меня в гости не позовет.

Дом Лизы, одноподъездная многоэтажка, стоял у самой железной дороги. На первом этаже был продуктовый магазин, а около него на небольшой площадке расположились какие-то подозрительные мужчины в черных куртках и с черными бородами. Чем они занимались – торговали автозапчастями, делали ключи или сбывали оружие, неясно. Но один ласково предложил нам с Лизаветой пучок морковки. Мы отказались и, ускоряя шаг (в тапочках я очень резвая), двинулись к подъезду. Откуда-то очень явно запахло шаурмой.

– Здесь всегда жизнь кипит даже вечером, – прокомментировала Лиза, набирая код от подъездной двери. – Мне нравится.

В квартире первым делом Барбос, конечно же, извинилась за бардак:

– Прости, не убрала кроссовки утром. Передумала в последний момент и переобулась в ботинки в прихожей.

Я понимающе кивнула, хотя знать не знала, куда надо девать кроссовки, которые аккуратно стоят на резиновом коврике у входной двери. Оказалось – в специальный шкафчик внутри большого стенного шкафа.

– Вот теперь все, – с облегчением вздохнула Елизавета, убрав и кроссовки, и ботинки. – Проходи, пожалуйста, дать тебе тапочки?

– Еще одни? – засмеялась я, сбрасывая первые, белые. – Спасибо, нет.

Гостиничные тапочки, кстати, отлично вписывались в интерьер Барбосовой квартиры – там было идеально чисто, как в дорогом отеле после уборки. Пока я дошла до кухни, Лиза сунула «уличные» тапочки в свой волшебный ящичек. В кухне хозяйка усадила меня за белый-пребелый икейский стол и начала хлопотать. Пиццу мы заказали еще в такси, а пока Барбос решила угостить меня сыром, крекерами, оливками (родительскими, греческими – я подарила коллегам по баночке) и соленым миндалем. Выставив все это на стол в маленьких бледно-голубых плошках, она нахмурилась и сказала:

– А набор-то винный. Но вина нет. Могу только бейлиса в кофе налить, хочешь?

– Спасибо, но можно и не напиваться. Да и повода нет.

– Ну почему, – буднично проговорила Лиза, изучая полки кухонного шкафчика – вдруг вино там откуда-нибудь взялось. – Сегодня день рождения моего брата.

И так же спокойно добавила: «Только он умер». Тут я и согласилась на бейлис – даже без кофе.

Я чувствовала, что должна что-то сказать. Ну, что-то помимо «ладно, давай бейлис». Спросить, может быть, как звали Лизиного брата. Или сколько лет ему бы исполнилось сегодня. Или что с ним случилось. Я сидела и обдумывала правильную фразу, пока моя коллега Барбос бормотала себе под нос: «М-м-м, лучше другие чашки достану, эти мелковаты…» Она потянулась к самой верхней полке шкафчика, к двум большим фиолетовым кружкам, но ей немного не хватило роста, и кружки она чуть не уронила. Лиза громко и очень неожиданно выругалась.

Тут я засмеялась – и даже поперхнулась от собственного смеха.

– Прости, – выговорила я с трудом. – Я просто… меня вовсе не веселит тот факт, что твой брат…

– Умер, – подсказала Лиза и поставила с трудом добытые кружки на стол. – Да я даже сочувствую тем, кто мне пытается сочувствовать. Сказать людям обычно нечего, от этого им неловко, а мне неловко перед ними, все тонут в неловкости и беспомощно машут руками. В общем, лучше не начинать.

– Ну мы уже начали, – решила я настоять. – Расскажи про брата.

– Окей, – Барбос села за стол, поставила на него локти. – Звали его Володя. Он был мой самый любимый человек – и, как сейчас говорят, единственный значимый взрослый. На десять лет меня старше. Погиб восемь лет назад. Говорят, чтобы стало легче, надо, чтоб прошла половина того срока, что ты знал человека. Думаю, это полная фигня.

И Барбос стянула с одного плеча и свитер и показала мне вытатуированные на шее перечеркнутые палочки, которые я заметила еще в первый день нашего знакомства.

– Каждый год после его смерти делаю по одной. Знала я его двадцать лет, половина – это десять. Все жду, когда полегчает, – объяснила Лиза.

– Это про влюбленных так говорят, – сказала я. – Про романы. Мол, вот встречались вы с мужчиной четыре месяца, значит, два тебе на передышку. А с братьями, тем более единственными значимыми взрослыми, такое не работает.

– Угу, мне психотерапевт то же самое сказала, – кивнула Барбос. – Разрешила горевать. Это, говорит, нормально, Лиза, что тебе хреново, это травма на всю жизнь. Я даже ее зауважала как профессионала.

Тут стал названивать курьер, который интересовался, где в Лизином доме подъезд номер один. Подъезд был единственным, поэтому мы начали подозревать, что курьер бродит где-то не там. Внутренний навигатор у парня отсутствовал, а вот врожденное упрямство давало о себе знать, и от неправильного дома к правильному он уходить никак не хотел.

Когда подостывшая пицца