Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

Из плохого – плита старая, одна конфорка вспыхивает. Но Катя плиту готова поменять, – докладывала мама. – Ванна отмыта до максимума, но все равно не очень белая. Душевая лейка чуть подтекает, этот папа поправит… Сосед справа любит подвигать мебель после ссор с женой. А у соседа слева дети бегают – они ж дети, чего им не бегать. Дальше… консьержка очень бдительная, не пускает чужих, гости жалуются потом. Зато любит ром, ей подъездом скидываются на праздники. От голубей бывает шумно, они там гнездятся на верхних этажах, и дождь хорошо слышно. А, и лифт раз в месяц где-то ломается, приходится пешком подниматься. Но это даже полезно!

Мама у меня всегда за физическую активность. А картину нарисовала такую уютную, что хоть сейчас переезжай. Дети, конфорки, лейки, голуби, шум дождя, ром. Кстати, рома у меня дома завались, привезли мы тогда… А, ладно.

– Неплохая квартира, – признала я. – Здесь у метро еще наши корпоративные маршрутки останавливаются – на случай, если Шварцман не заведется. Одна коллега где-то в Строгино тоже живет… А вон, кстати, и она.

По бульвару вышагивала Алла Солнечная. Она что-то эмоционально декламировала, руки держала по швам, а головой таранила воздух. За ней, в двух шагах медленно шел Антон Поляков с видом человека, которого ругают.

Солнечная меня не заметила, и я, конечно, не стала их окликать – зачем мешать людям ссориться, тем более в выходной день. Так они и ушли в сторону метро – Солнечная впереди, Антон позади.

– Мам, а вы с папой в молодости часто ругались? – спросила вдруг я.

– Смотря в какой молодости, – усмехнулась мама. – В седьмом классе он мне на пионерболе засветил мячом в лицо. Я так орала!

– Да нет, – поморщилась я. – Я имею в виду, когда вы уже были женаты, а в седьмом классе училась скорее я. Я просто не помню никаких скандалов, неужели их не было? Или вы так хорошо скрывались?

Это я так пыталась прощупать почву: а вдруг мама знает тайну Марии-Магдалины и выдаст мне ее ненароком?

– Если скрывались, то зачем теперь все рассказывать! – подмигнула мама. – Да нормально мы жили. Ну спорили иногда, как все.

А чего я, собственно, ожидала? «Ой, точно, припоминаю! Ты как раз была в седьмом, когда у папы родилась дочь на стороне. Она еще сейчас в твоей квартире живет».

– Ладно, пойдем через дорогу кофе выпьем в «Шоколаднице». Проверим, хорошая ли тут «Шоколадница» и стоит ли мне соглашаться на Строгино. Может, все-таки на Потаповскую Рощу вернуться, в свою квартиру, – я изобразила задумчивость, чтобы усыпить мамину бдительность и совершить еще один заход за правдой. Ни один мускул не дрогнул на красивом лице Ларисы Козлюк. Мои слова про «вернуться на Потаповскую Рощу» на нее никакого впечатления, похоже, не произвели – или она просто опытный разведчик и так быстро не колется.

– Надо все взвесить, да, – с энтузиазмом произнесла она. – Но место хорошее и хозяйка мне понравилась. Смотри, зеленый, побежали!

И до самого вечера мы обсуждали достоинства и недостатки Строгино, синей ветки метро, высоких домов и маленьких собачек. Я несколько раз пыталась вернуться к теме Рощи, рассказала маме, что встретилась с Марусей и видела ее рисунки и паспорт («Представь, надо же, девочку зовут Мария-Магдалина!»).

– Ага, – кивнула мама. – А у нас во дворе теперь близняшки гуляют, Меланья и Стефания. Такие хорошенькие, серьезные…

В общем, попытки прощупать почву ничем не увенчались, и в тот вечер я в очередной раз решила: все, больше никого ни о чем спрашивать не буду. В конце концов, хоть один жизненный урок надо усвоить. Как только я принимаюсь выяснять, кто кому ребенок и родитель, меня бросает близкий человек – или сразу два. Пусть мама с папой увозят семейные тайны в Краснодар – в том самом чемодане, в котором приехали мои восемнадцать банок оливок. А я останусь в Москве. Одна, с котом и, вероятно, в Строгино. Буду ходить тут в гости к Солнечной, ругать вместе с ней Антона Полякова и пить чай. Должна же я общаться с коллегами!

Улица Красных Зорь, 26 октября, за 3 дня до новоселья

– А давай за вином сбегаем! – предложила я. – На импровизированном корпоративе должно быть много алкоголя.

– Поддерживаю, – сказала Елизавета Барбос. – Я, в конце концов, за ивенты отвечаю, а видишь, не подготовилась.

Мы с Лизой только что закончили длинную, начатую еще в офисе беседу и допили все спиртное в ее доме. Увы, под красивой фразой «все спиртное в доме» скрывались примерно семнадцать капель бейлиса, которые мы буквально выколачивали из подернутой пылью бутылки. А разговор получился таким, что его лучше вином запивать.

Почему вечером я оказалась в Можайском районе вместо Строгино и у Барбос вместо Солнечной? Потому что днем натерла ноги.

На работу я утром явилась в новых сапогах. Причем пришла пешком – подумала, пока от дома до офиса полчаса ходьбы, надо этим пользоваться. Но дорога от Шаболовки до Якиманки показалась мне самой длинной в истории. Сапоги, которые в магазине притворялись удобными, на улице вцепились в мои ноги, будто стая злых шакалов. Я правда думала, не дойду – и порывалась вызвать такси каждые сто выстраданных метров, но почему-то, глупая, не вызывала и продолжала свой скорбный путь. В лифт на работе я вошла, слегка подвывая – впрочем, этот момент я толком и не помню, потому что перед глазами у меня тогда сверкали разноцветные звезды и мультяшные облачка с нецензурными восклицаниями. Я все же добралась до своего кабинета – а главное, до кресла. Села, стянула, морщась и охая, сапоги, поставила ноги сверху на офисные туфли (переобуться в них их меня сейчас не заставила бы даже грозная школьная уборщица тетя Наташа, у которой все отпетые хулиганы ходили в сменке как миленькие) и поняла, что домой сегодня не пойду ни за что. И вообще постараюсь не вставать.

Офис уже был заставлен коробками – на работе мы тоже готовились к переезду, и наш отдел отбывал на новое место одним из последних. Я надеялась разыскать где-то в коробках пару старых тапочек-шлепок (без задников! главное без задников!) и поехать в них на Шаболовку в такси, а сапоги ритуально сжечь где-нибудь на площади у метро «Октябрьская». Но чтобы искать тапочки, надо было встать… В общем, рабочий день выдался долгим. К половине девятого в офисе остались только я и Елизавета Барбос. Она сидела в своем углу, даже свет не включала, и что-то увлеченно печатала.

Я наконец решилась уйти