Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

Сквозь тучи проглядывает солнце, и она щурится от яркого света. На Доннерс-платц на скамейке сидят двое мужчин. Толстые зимние куртки, поношенная обувь. Заросшие щетиной лица, натянутые до самых бровей шапки. Между ними на скамейке пластиковый пакет с бутылками. Элин останавливается и смотрит на них. Алиса кладет подбородок ей на плечо:

– Что-то случилось? Почему ты остановилась?

– Вот таким и был мой отец, – шепотом отвечает Элин и кивает на сидящих. Затем быстрым шагом идет дальше.

Алиса бежит следом:

– Что ты хочешь этим сказать? Что он был бомжем?

– Нет, но он был алкашом, ведь я тебе уже говорила. Он жил здесь, на острове, работал плотником. Порой подолгу зависал в Висбю – тоже вот так сидел на скамейках и спускал все деньги, какие у него были. Однажды он взял охотничье ружье и отправился грабить магазин. Пьяный в стельку. Случайно выстрелил в кассиршу. После этого он покинул нас и остров. В полицейской машине. Отмотал срок в Стокгольме, да так там и остался.

Элин снова останавливается и поворачивается к дочери.

– У тебя еще есть какие-нибудь вопросы? – четко выговаривая каждое слово, спрашивает она.

– Да, – серьезно кивает Алиса. – Он был добрым?

Элин вздрагивает. Ее терпение лопается.

– Это что еще за вопрос?

– Обычный вопрос. Так он был добрым?

Элин замолкает и задумывается.

– У него были горячие руки и крепкие объятия. И еще он называл меня первенцем, словно я была для него самым важным человеком на свете.

– Может, так оно и было?

– Нет. Спиртное – вот что стояло для отца на первом месте. Всегда. Сколько бы он ни старался. А когда он напивался, то переставал быть добрым.

– Да, но я все равно не понимаю. Разве вы не общались друг с другом, разве он не поддерживал связь с твоей мамой? Ведь он должен был узнать, что случилось с его детьми. С твоими братьями.

Элин вздыхает. Притягивает к себе Алису, прижимает к себе и целует в щеку:

– Не знаю, Алиса, я не помню. Конечно же он знал, но он был не слишком-то разговорчив. Как бы то ни было, мы это не обсуждали. Впрочем, я до сих пор многого не понимаю.

– Мы можем спросить об этом бабушку, когда ее увидим.

– Да, но, сказать по совести, я уже не знаю, хочу ли я этого. Честно тебе признаюсь, я так больше не могу. Я хочу вернуться домой. Хочу, чтобы все снова стало как прежде. Хочу снова работать. Фотографировать.

Алиса выпутывается из маминых объятий:

– Как прежде? Ты хочешь сказать, что снова мечтаешь вернуться к своей лжи?

Париж, 1984

Элин бежала по улице, сжимая в одной руке конверт. В другой болталась сумочка. Она запыхалась, на лбу выступили капельки пота. Ей казалось, что она никогда не сможет перестать улыбаться, и, влетев в книжный магазин, она тут же бросилась к Анни и заключила ее в объятия. Анни пошатнулась и громко рассмеялась. Элин выдернула из конверта лист бумаги и замахала перед ней.

– Я получила работу! – выпалила она и оперлась одной рукой о прилавок, переводя дыхание.

Анни не поняла.

– Ты же и так все время работаешь, – удивилась она. – Так что же еще такого необычного могло появиться?

– Теперь уже в качестве ассистента, – улыбнулась Элин.

– Ассистента?

– Я стану фотографом. Я больше никогда не буду стоять перед объективами. Только за. – Элин выглядела страшно довольной.

Анни взяла ее руки в свои:

– Но разве ты не любишь книги? А мне-то казалось, что я почти уговорила тебя пойти учиться.

– Да, но свет мне нравится больше. Волшебный, преображающий свет. Освещение для фотографа – все равно что замысел нового романа для писателя, понимаешь? И я собираюсь всю свою оставшуюся жизнь посвятить охоте за ускользающим светом.

Элин так вдохновенно объясняла, словно пела. Она теперь уже совсем бегло говорила по-французски.

Анни рассмеялась:

– В твоих словах столько страсти. Что ж, это хорошо. Страсть в работе – это самое главное. Я верю в тебя и всегда буду верить. Только пообещай мне, что будешь продолжать приходить сюда. Чтобы я могла иметь возможность и дальше окружать тебя заботой, ведь ты стала для меня почти как дочь.

Элин замерла, улыбка на ее лице погасла. Анни отвернулась и принялась рассеянно перекладывать книги на столике рядом.

– А ты для меня как мама, – едва слышно проговорила Элин.

Анни никак не отреагировала. И снова принялась что-то бормотать себе под нос, как она часто делала, когда работала. Двигалась между полок, что-то перекладывала, выравнивала. Ее рыжие волосы начали седеть, и она убирала их в узел на затылке.

Элин опустилась в одно из кресел с толстой, наполовину прочитанной книгой в руках. Остальные кресла были уже заняты. Самое привлекательное в магазине Анни было то, что он служил также библиотекой. Казалось, хозяйка не слишком волновалась о продажах и прибыли и никогда не забивала голову расходами. Она любила приклеивать крошечные, надписанные от руки ярлыки к тем книгам, которые ей больше всего нравились. Помогала студентам с заданиями. Организовывала литературные вечера. И угощала горячим шоколадом с капелькой мятного сока и зефиркой именно тогда, когда это было больше всего необходимо. Но в тот вечер она появилась не с дымящейся чашкой, как обычно, а с целой кипой тяжеленных книг.

– Если ты собираешься стать фотографом, то стоит по дойти к этому делу со всей серьезностью, – пояснила Анни и выложила всю стопку на стол перед Элин. – Здесь есть кое-что по истории фотографии. Просмотри их все. А вот здесь – список фотографов, с которыми ты обязательно должна познакомиться. Изучить освещение… или что там сейчас самое важное в вашей профессии.

Она протянула ей исписанный адресами листок бумаги. Элин просмотрела список и рассмеялась, пораженная ее энтузиазмом.

– Можно научиться многому, но отнюдь не всему, – хихикнула она.

Анне непонимающе уставилась на нее:

– Что ты имеешь в виду?

– Я собираюсь найти свой собственный стиль в фотографии. Стать уникальной. Непохожей ни на кого.

Анне довольно кивнула:

– Отлично, пусть так и будет.

В тот выходной ей, по крайней мере, было что рассказать. Элин звонила отцу каждое воскресенье, но если он был сильно нетрезв и лыка не вязал, то она обычно просто молча вешала трубку.

Телефонная будка пропахла мочой. Едва волна едкой вони ударила ей в нос, как она тут же захлопнула дверцу и зашагала дальше по улице. Из дома она никогда не звонила – всегда