Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

– Гляди. О тебе здесь никогда не забывали.

Она подходит ближе. И видит несколько вырезок из французских журналов. Юная, невинно улыбающаяся Элин.

– Но как…

– Ты же знаешь Герду, ей всегда нравилось быть в курсе всех новостей. Когда она случайно услышала, что ты переехала в Париж и стала фотомоделью, то принялась скупать все французские издания, какие только могла достать. Конечно, твои снимки были далеко не во всех номерах. Ох, знала бы ты, сколько денег она потратила на эти журналы, ведь она выписывала их прямиком из Франции. Но время от времени ты все же мелькала на страницах. Невероятно красивая. Я, бывало, часами простаивал здесь и разглядывал твои снимки. Как же я тосковал по тебе тогда.

– А мама тоже их видела?

Фредрик закрыл дверцу шкафчика и аккуратно запер ключом:

– Не знаю. Скорее всего. Герда всегда мне показывала, когда находила твой очередной снимок. Она так гордилась тобой. Знаменитость нашего края.

– Это было очень давно. Мне гораздо больше нравится фотографировать самой.

Фредрик замирает и поворачивается к ней. Берет ее руки в свои, тон его голоса меняется и становится серьезным.

– Элин, я должен тебе кое-что рассказать, прежде чем мы к ней отправимся, – произносит он.

Элин чувствует, как ее сердце забилось быстрее от неожиданного прикосновения. Она делает шаг ему навстречу, их лица сближаются, она чувствует его дыхание, словно теплый бриз щекочет ей щеку.

– Что?

Он отступает назад, отводит взгляд в сторону:

– Они нашли Эдвина на поле только благодаря тебе. Это ты спасла его. Но ему уже никогда не стать прежним. Он получил сильнейшее отравление угарным газом.

– Что это значит?

– Его мозг сильно пострадал от дыма. После случившегося ему стало трудно ходить и говорить. Он стал немного… отсталым, если можно так выразиться.

Элин отпускает его руку и опускается на письменный стол:

– Как это – отсталым?

– У него оказалось нарушено развитие. Ты скоро сама все увидишь, просто я хотел предупредить тебя заранее, чтобы это не стало для тебя неожиданностью.

Элин молчит, рассеянно перебирая лежащие на столе брошюры. Фредрик гладит ее по спине. Наконец она поднимает голову:

– Значит, его как бы тоже больше нет? Но меня-то он хотя бы помнит?

– Думаю, да он смышленый малый. И он все еще здесь, с нами, под внешней оболочкой сохранилась частица его прежнего. Поменялись только голос и манера двигаться. Но мозги у него еще варят.

– Как же я ошибалась все эти годы, думая, что он умер…

– Это точно.

Фредерик снова берет ее за руку, прижимает к своей щеке, его борода щекочет ей ладонь.

– Девочка моя, – улыбается он, глядя ей в глаза.

– Пока я не увидела тебя, то даже не представляла, насколько сильно по тебе соскучилась, – шепчет Элин.

– Это так легко – забыть.

– Нет, совсем нелегко. Чтобы выжить, мне пришлось наглухо запереть дверь в прошлое. Годы шли, и наконец все это начало казаться лишь окутанным дымкой сном.

Элин переводит взгляд на стену позади Фредрика. На ней висит вырезанный из газеты пожелтевший от времени некролог. Она подходит ближе и читает:

ГЕРДА АЛИСА АННА

АНДЕРССОН

*26 марта 1929

Покойся с миром

Любим

Скорбим

12 апреля 2015

Так же спокойно,

как ты жила,

упокойся с миром

Марианна

Друзья

Она дотрагивается пальцами до листочка. Герды больше нет, она мертва и похоронена. Тоска наваливается на нее с новой силой. Столько дней, столько лет она зря оплакивала ее и винила себя в ее гибели. В то время как она продолжала жить здесь. Элин вдруг совершенно отчетливо увидела лицо Герды перед собой. Седые локоны, добродушный смех, пухлый живот.

Появление дочери выводит ее из задумчивости.

– Кто это? – спрашивает Алиса, кивая на вырезку из газеты.

Вместо ответа Элин поворачивается к Фредрику:

– Ведь ее не стало совсем недавно. Почему она умерла, почему я не успела еще раз увидеться с ней?

Алиса и Фредрик берут ее под руки, каждый со своей стороны.

– Ее тоже звали Алисой, – шепчет Элин. – Это было самое красивое имя, какое я знала в детстве. Поэтому я дала его тебе.

Алиса встает как вкопанная:

– Как ты могла назвать меня в честь кого-то и даже ни разу мне этого не сказать?

– Она слишком много значила для меня, – едва слышно отвечает Элин. – Совсем как ты. Это было самое лучшее имя, какое я могла тебе дать. Я не жду, что ты поймешь. Но я обещаю, что теперь расскажу тебе о ней все, что ты захочешь узнать. Все, что мне удастся вспомнить.

– Да сними ты наконец эти очки, – шипит Алиса и хватает Элин за руку. – Ну, пожалуйста. Сейчас вечер, уже темно, мы в деревне. Не можешь же ты предстать перед ней в темных очках, когда она откроет!

Элин делает вид, что не слышит, и еще сильнее надвигает очки на переносицу, так что они полностью скрывают глаза. Она осторожно пробирается по мерзлой глинистой почве, ступая на носки и перепрыгивая через лужи. Ее взгляд устремлен на выкрашенную синей краской дверь. Дверь светлее, чем она ее помнит, – может, ее перекрасили в другой тон? Все такая же растрескавшаяся, местами отваливающаяся белая штукатурка на стенах. Стекло в одном из двух фонарей над входом треснуло, и внутри виднеется нечто подозрительно смахивающее на птичье гнездо – из щелей между осколками торчат сухие веточки. Второй фонарь все еще слабо светит.

Она кладет руку на дверной молоток. И замирает. Фредрик с Алисой молча стоят за спиной и смотрят на нее. Наконец Фредрик делает шаг вперед и кладет свою руку поверх ее. Они вместе поднимают дверной молоток и опускают. И в ту же секунду замок щелкает, дверная ручка начинает поворачиваться. Словно кто-то все это время стоял и ждал их внутри.

Элин отступает на два шага назад. И когда дверь отворяется, она разворачивается и бежит к машине.

– Мама, мама, стой! Подожди! – кричит Алиса. Ее взгляд мечется между спиной убегающей матери и сморщенным лицом старой согбенной женщины, стоящей в дверях.

Марианна выходит на крыльцо и машет рукой.

– Элин, это ты? – Во рту у нее пересохло, слова словно прилипают к нёбу.

Заслышав голос матери, Элин замирает. Опускает взгляд вниз и смотрит на перепачканные в глине ботильоны. Вокруг сыро, грязно, холодно и темно, как ночью. Марианна снова кричит, просит ее подойти. Элин поворачивается и бежит, шлепая по лужам, брюки намокли, каблуки на каждом шаге проваливаются в мягкую грязь.

– Я здесь. –